Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 193

Шли в темноте, иногда останавливаясь, подсвечивая в каком‑нибудь укрытии карту, которую для нас перерисовали от руки, специально под этот выход. На ней нанесли и наши позиции, и немецкие – как есть по самым последним сводкам. Сплошной линии обороны тут не было и в помине. Немцы вклинивались в наши порядки, наши – в немецкие. Цех их, цех наш, а бывало, что и один цех пополам: одна половина за нами, другая половина за фрицем. И всё это могло меняться по нескольку раз на дню.

Ночь выдалась глухая и беззвёздная, самая для нас подходящая. Шли медленно, от одного здания к другому, подолгу замирая и слушая темноту. Город и ночью не спал: где‑то далеко била артиллерия, взлетали и гасли ракеты, вычерчивая на низких тучах синие отсветы, а над северными кварталами стояло ровное зарево – там что‑то горело давно и занялось явно ещё надолго. Пахло гарью, толом и иногда мертвечиной, к чему за эти месяцы я так и не привык.

Карта напоминала путаную схему, в которой сам чёрт ногу сломит. Посёлок лежал вкривь и вкось, здания раскиданы без какого‑либо логичного порядка, а тут ещё и такой винегрет, чёткой линии фронта нет. Идёшь, вроде бы, по своей земле – и вдруг утыкаешься в развалины, где сидит немец.

Так мы едва не влипли. Гришка шел впереди и вдруг замер, прижался, а потом и вовсе упал.

– Немцы! – зашептал он, отползая назад.

– Вижу, – прошептал я и тоже залег, сделав знак Алие, но она и без жеста уже вжалась в землю.

Впереди, в развалинах, маячили силуэты с хорошо узнаваемыми очертаниями немецких касок.

– Давайте назад… – скомандовал я. – Быстро и тихо.

Нам удалось уйти незамеченными, остановились отдышаться.

Гришка сетовал:

– Я уж обрадовался, думал – дошли. Гляжу – впереди огонёк. А голоса‑то не нашенские. Тьфу!

– Внимательнее, Григорий, смотри в следующий раз. Считай, повезло нам, – хмуро проговорил я. – Помалкивали бы фрицы – и вышли бы мы прямо на них… В общем, всё. Больше так не рискуем. Тут не понять, где наши, где немцы. Сделаем так…

Я развернул карту, прикрыл её от ветра своей самодельной снайперской накидкой, еще раз посмотрел на обозначения.

– Слушайте приказ. Отходим вглубь, к своим позициям ближе. Делаем дугу, вот так, – я провёл пальцем, – в сторону Волги, вдоль русла. И выходим к Коробейникову с тыла, где у него склады и железнодорожная ветка.

– Долго это, – почесал затылок Гришка. – Они же нас там ждут.

– Да, не быстро. Зато живые будем. Дольше идёшь, целее будешь!

Так и порешили. Только и по своим тылам ночью брести – забота не легче. Свои же в темноте примут за немецких разведчиков или диверсантов и невзначай шлёпнут. Идти надо было тихо, а тихо – значит медленно. К рассвету мы вымотались вконец, хоть днём и заранее поспали. Нужно было передохнуть, тем более что посветлу двигаться всё равно нельзя.

Забились мы в продуваемый всеми ветрами разрушенный барак, где до войны жили заводские. Половина крыши обвалилась, стену навылет пробило снарядом, но угол уцелел, и в этом углу нашлись железные койки с провисшими сетками. Мы стряхнули с матрасов бетонную крошку и штукатурку. Пахло сыростью и мышами. На стене ещё висел кусок газеты, довоенной, с фотопортретом улыбающегося рабочего‑ударника. На часы первым я поставил Гришку – он сам напросился.

– Через два часа буди, сменю, – сказал я.

Алию будить в караул не стали. Не потому, что не доверяли, а рассудили так: мол, пока еще непривычная она к караульной службе, да и девушка, силы надо бы поберечь. Так мы думали. А вышло, что Валиева повыносливее нас с Гришкой: мы оба после госпиталя, а она к тяжёлой работе привычная, на кухне‑то и вёдра ворочала, и котлы. Даже обиделась, поднявшись, что её обходят.

Голова моя едва коснулась матраса, и в сон я провалился разом. За войну выработалась привычка: используй любую минуту для сна. Спал я чутко, но с разбором. Дальние выстрелы, взрывы, гул самолёта – на них не просыпался. А вот шорох рядом, осыпь камешков, скрип доски под чужим шагом – от этого подбрасывало мгновенно.

Только уснул – как чую, кто‑то подходит. Открыл глаза.

– Ты, что ли? – уставился я на Демидова. – Два часа уже прошло? Так быстро…

– Час всего, – прошипел Гришка, присев на корточки. – Алексей… там немцы.

– Какие немцы? – Сон слетел разом. – Откуда?

– Не знаю. – Он развёл руками. – То ли мы в темноте запутались и неточно вышли, а то ли всё поменялось.

Я подобрался к окну, выглянул осторожно.

По улице как ни в чём не бывало шли двое. В немецкой форме, а за спинами на лямках громоздкие жестяные термоса. Шли, не таясь, не оглядываясь, и оживленно переговаривались.

Тогда я ещё не знал, что немцы за ночь продвинулись, отбили изрядный кусок заводского посёлка. И Зубов, когда нас отправлял, того тоже не знал и знать не мог. Обстановка в городских боях менялась не то что за день – за несколько часов могло все перевернуться. Цех, склад или барак могли по три раза за сутки перейти из рук в руки. А эти двое шагали так спокойно, что сразу становилось ясно: тут теперь немецкий тыл.

Я снова склонился над картой, привязал местность к бумаге. По всему выходило – мы ровно там, где должен стоять батальон Коробейникова. Только вот никакого Коробейникова тут больше не было. Я вспомнил ночные разрывы, что молотили как раз из этой части, когда мы огибали посёлок по дуге. Похоже, немцы батальон смяли. Может, отступили наши?

– Вот что, Григорий и Алия, слушайте внимательно, – проговорил я тихо. – Мы сейчас в немецком тылу оказались.

Гришка присвистнул сквозь зубы. Алия, уже проснувшаяся, только молча подобралась ближе.

– А раз так, – продолжал я, – уходить будем ночью. Сегодня сидим здесь и наблюдаем. Мы не знаем, где у них огневые точки, где гарнизон окопался. Сунемся – напоремся и погибнем в перестрелке ни за грош. Запомните оба: снайпер в ближний бой не лезет. Никогда. Всегда его избегает. Наши винтовки для ближних боев слишком медлительны, любому автомату всегда проиграют.

– Сидим, значица… – вздохнул Гришка, и тут же, оживившись, предложил: – А тех двоих с харчами на спинах шлёпнем?

– И нарушим сразу несколько правил снайпера, – сказал я. – Ну‑ка, Григорий, какие, назови…

– Да ну тебя, Алексей. – Он насупился. – Заладил. Я же учёный уже, снайпер. Сколько можно‑то меня экзаменовать. Я просто так предложил, знаю, что нельзя стрелять. А ты лучше Алию спроси. Чего меня‑то сразу?

Гришка покосился на девушку и стушевался. Ему до смерти не хотелось выглядеть перед ней несмышлёным троечником.

– Ну ладно, ладно. – Он вздохнул. – Во‑первых, силы противника не знаем. Во‑вторых, цель не приоритетная, рядовые они, обычные. В‑третьих, пути отхода еще не разведаны.

– Молодец. Садись, пять.

Так что теперь мы обосновались в бараке, по очереди наблюдая за местностью.

– Жрать охота – аж кишки сводит, – буркнул Гришка. И, поймав на себе осуждающий взгляд Алии, поправился: – То есть кушать хочется так сильно, что в животе крупинка за крупинкой, гоняется с дубинкой.

Я усмехнулся про себя. С того самого момента, как он добыл Алие винтовку, Гришка при ней держался иначе. Считал, видно, что открылся ей в чувствах, хотя ничего такого и не говорил. А эти его фразы неуклюжие, эта вдруг прорезавшаяся стеснительность – детский лепет, да и только. На фронте, где женщина редкость, многие бойцы так возле них увивались, кто в шутку, кто всерьёз, но комплименты сыпали щедро. А для Гришки это, видно, было что‑то сокровенное и незнакомое. Я его пока не трогал, не наставлял, как лучше к девушке подход найти, ведь у нас здесь и сейчас боевая вылазка, а не лямур‑тужур.

Но подсказать парнишке как‑нибудь на досуге так и тянуло. Ещё дождаться бы нам этого досуга…

Позавтракали тушёнкой, не разогревая: огня разводить нельзя. Забились в самый тёмный угол и осторожно закидывали в рот куски, чтобы ложка о банку не звякнула.