Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 191

Гришка нахмурился ещё сильнее, а потом вдруг выругался сквозь зубы.

– Двое? Вот сволочи! А второй, получается, ушёл? Из‑за меня… Прости, командир.

– Тихо. Лежи и не дергайся, возможно, он сейчас за нами смотрит…

К нам, пригибаясь, подошла Алия.

– Уже не смотрит, – сказала она ровно. – Второго я сняла…

– Как – сняла? – Воскликнули мы с Гришкой в голос и сразу привстали, но на всякий случай ушли от проема. – Где?

– Упал у печи. Больше не показывался.

Голос у девушки был совершенно спокойный. Даже слишком ровный. Что придёт потом, когда бой отпустит и останется время подумать, я не знал. Но пока Алия держалась молодцом, выдержка и хладнокровие у нее на уровне, выйдет из нее отличный снайпер.

– Где он находился? – я подобрался к позиции, откуда стреляла Валиева, и залег, всматриваясь.

– Вон та печь, левее насыпи, – проговорила девушка за моей спиной.

К нам уже подобрался ползком и Зубов, навёл бинокль в ту сторону и долго всматривался.

– Ну‑ка… Мать честная. И как ты его там нашла? Ни черта ж не видно.

Он протянул бинокль мне.

Я навёл оптику левее насыпи. За осыпавшимися фермами чернела старая заводская печь литейного цеха, высотой почти в два этажа, битая снарядами, с обвалившимся сводом и торчащей арматурой. Взгляд и впрямь скользил мимо: сплошная закопчённая громада, обгорелый кирпич, ржавое железо, и ничего, на чем бы могло задержаться внимание. Когда мы искали стрелка, то прошли взглядом дальше: к проломам стен, к развалинам конторы, к чердакам, туда, где человеку привычнее устраивать позицию.

А немец забрался именно сюда.

Под скошенным остатком свода, в обвалившейся обмуровке, еле заметно темнела узкая щель. Снаружи её почти не различишь, особенно если ствол не выставлять. Место выбрано и вправду толково. И сейчас в глубине щели с большим трудом можно было различить что‑то тёмное и неподвижное.

Гришка наш снял первого и тут же сам по недостатку опыта стал мишенью. Если бы я не успел сбить Демидова с ног, первый же уничтоженный немецкий снайпер стал бы для него последним трофеем. От второго стрелка нас спасла Алия.

– Хорошо сработала, – сказал Зубов, отрываясь от бинокля. – Как же ты его высмотрела, красавица?

– По вспышке на конце ствола, – сказала Алия. – Первый выстрелил, все на насыпь смотрят. А я подумала: если их двое, как товарищ Сотников нас учил, то второй сейчас будет тоже стрелять… И стала смотреть по сторонам, а не на насыпь.

– Лёг навсегда, – удовлетворенно подтвердил Зубов, снова прильнув к биноклю. – Не шевелится, гад.

Мы отползли от бойниц и только потом встали в полный рост, все же немецких снайперов могло быть и трое, хотя, судя по плотности огня во время прошедшего боя с танками, это маловероятно, но все же осторожность не помешает.

– Ну, спасибо, товарищи снайперы. – Зубов расчувствовался. – Кабы не вы…

Он пожал руку Гришке по‑мужски крепко. Алие тоже пожал, сначала легонько, а потом вдруг накрыл её некрупную мягкую ладонь второй своей и горячо проговорил:

– Молодец, красавица. Вот просто молодец! Ух!

Алия смутилась, опустила глаза. Меня же ротный, не выдержав, и вовсе обнял по‑медвежьи.

– Всё в рапорте отпишу, как было… Пускай все знают… – потом Зубов бросил взгляд на территорию, где остывали двое снайперов и выкуренный немецкий танкист в нашем обличье. – Ночью сходим до трупов, за документами этих стрелков. Чтобы в подтверждение, что не просто солдаты, а снайперы.

– За дальним не стоит лезть, – покачал я головой. – Который в печи, он у самых немецких позиций, слишком опасно. А вот до ближнего, на насыпи, добраться надо бы. Там при нём винтовка с оптикой. Забрать ее надо бы. Нашему снайперу Валиевой в самый раз, а то у неё сейчас мосинка простая.

– Дело говоришь. – Зубов кивнул. – Снайперская винтовка – вещь дюже полезная, а хороший стрелок с ней вдвое ценнее. Федосеенко отправлю, он умеет ползать так, что в пяти шагах не услышишь. Ночью и сходит, благо скоро стемнеет.

– И бинокль пусть глянет, если есть – заберет, – прибавил я. – И патроны, что при снайпере убитом. Если винтовка немецкая, то и патроны нужны трофейные.

– Весь хабар принесет, – заверил командир роты. – И сапоги снимет.

– А вообще двоих лучше отправить, – сказал я, чуть поразмыслив. – Немцы явно тоже видели, как их стрелков положили. Если оптика у снайперов дельная, то за ней этой ночью прийти могут и с той стороны. Не дай бог напорется Федосеенко на встречных гостей – одному сложнее отбиться. Отряди, товарищ лейтенант, еще бойца, а лучше двух.

– Я пойду, – вызвался вдруг Гришка.

– Ты снайпер, Григорий, – возразил было я.

– Можно? Мне надо….

– Что надо?

– Промах, ну… промашку, так сказать, загладить. – Он потупился.

– Не было у тебя промаха, – сказал я. – Первого ты взял наверняка, положил намертво. А что голову потерял от радости после удачи – по первости с каждым бывает. Ухо, вон, тебе об этом долго напоминать будет.

– Всё равно пойду, я… подарок хочу сделать боевому товарищу… – он покосился на Алию и вдруг засмущался.

Солнце ушло за развалины, и город быстро налился темнотой. С немецкой стороны через неравные промежутки в ночное небо поднимались осветительные ракеты.

Федосеенко ушёл первым, за ним молчаливый боец по фамилии Гаврик, третьим увязался Гришка. Я бы его не пустил, да уж больно он хотел сам вручить винтовку Валиевой, аж на месте не сиделось. Зубов махнул рукой: пусть сползает, мои ребята, если что, присмотрят за ним.

И вот все трое выбрались из цеха и ползком направились в сторону насыпи. Мы с Алиёй остались прикрывать. Залегли у своих проёмов, смотрели в темноту, где среди обломков и воронок продвигались осторожно трое наших. Ракета взлетала – они замирали, становясь недвижными, будто и не дышали. Гасла – тихо ползли дальше.

– Достанут? – тихо спросила Алия.

– Достанут, – заверил я. – судя по всему, Федосеенко это дело знает.

Она помолчала.

– Товарищ Демидов зря пошёл. Вспыльчивый он…

Вот, значит, как. За товарища Демидова тревожится. Я усмехнулся в темноте:

– Пускай тренирует выдержку этот товарищ Демидов, он теперь снайпер.

Потянулось ожидание. Ждать, когда товарищи ползут по нейтралке и могут попасть в любую секунду под обстрел, оказалось хуже, чем ползти самому: помочь им нельзя ничем, только смотреть. Ракета взлетала – я находил взглядом три тёмных комка у самой насыпи и замирал вместе с ними, будто это мне надо не дышать. Гасла – считал секунды до следующей.

Минута. Другая. Пятая… Я представлял, как Гришка подбирается к убитому немцу, как в темноте, на ощупь, снимает ремень винтовки, обшаривает карманы, а рядом Федосеенко держит автомат стволом на немецкую сторону, откуда каждую секунду может выйти чужая поисковая группа за той же оптикой.

У немецких развалин лениво стеганул пулемёт, бил он наугад, по площади. Мы вжались в землю. Стреляли куда‑то в сторону, мимо насыпи. Пронесло. И снова тишина, и снова ждать…

А потом из ближней воронки донеслось тихое, сдавленное:

– Свои. Не пальните…

В темноте, невидимыми, приползли все трое. Гришка волок за спиной длинную винтовку с оптикой, Гаврик тащил цейсовский бинокль и подсумок.

– Принимай трофей, товарищ командир, – просипел Гришка, протягивая мне винтовку.

Я принял её, и пальцы вперёд почти бесполезного во тьме зрения сразу узнали знакомую шейку ложи и цевье. По весу и длине я понял: не маузер. Понес на свет. Вот так сюрприз: это оказалась снайперская трёхлинейка, на левой стороне ствольной коробки высокий боковой кронштейн, на нём длинный четырёхкратный оптический прицел: еще довоенный ПЕ. Наша техника.

– Мосинка, – сказал Зубов, не веря. – Мужики, да она же наша!

– Это хорошо, – одобрительно кивнул я. – С патронами проблем не будет, да и Алия привыкла к трехлинейке.