Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 190

Немца подняли. Ухмылки на лице уже не было. Лицо стало жёстким, в глазах появился страх.

– Подождите уводить, про снайпера спрошу, – сказал я.

– Давай, – кивнул Зубов.

Я спросил. Долго спрашивал так и эдак. Танкист только качал головой: не знаю, мол, ничего не знаю. И, скорее всего, не врал. Откуда ему знать? Танки в глухой обороне не стоят. Пришли в бой, отработали и покатили дальше – или сгорели, или откатились. А снайпер тут орудует давно, сам по себе, и с танкистами ему не по пути.

– Пустой номер, товарищ лейтенант, – сказал я. – Не знает он. Ну или врет.

Немец смотрел на меня снизу вверх, и в глазах у него я читал одно: он уже понял, что его не расстреляют. И оттого, видно, осмелел напоследок. Заговорил сам, с вызовом и с гонором.

– Говорит, – перевёл я Зубову, – что они, немцы, культурная нация. Что международной конвенцией определен порядок обращения с военнопленными…

– Ишь ты, культурная нация, – процедил Зубов. – Я видел рвы за окраинными балками, которые и могилами не назовёшь. Просто воронка или яма, доверху полна телами наших. Все гражданские, старики, бабы… и дети. Их даже землёй не потрудились закидать: расстреляли очередную партию, свалили в яму и пошли. За что? Кто‑то чем‑то не угодил, кто‑то под руку попал, или просто под карательное настроение.

И тут у меня в голове сложился план.

– Ну что ж, – сказал я по‑немецки, глядя ему в глаза. – Говоришь, пленных вы не трогаете? Хорошо. Давай проверим.

Немец насторожился, не понимая, к чему я клоню.

– Наденешь нашу форму, красноармейскую. Ватник, шапку. И поползёшь вон туда, к своим позициям. Сдаваться. Посмотрим, как тебя примут.

– Что? – он так и вылупился на меня.

Мои слова для него звучали дико.

Я повторил, медленно. Он, наконец, понял и оживился, задышал часто.

– Вы меня отпустите? Даёте слово? И дадите белый флаг?

– Белого флага не дадим, – сказал я. – Доползёшь до своих позиций. Стрелять по тебе не будем. Крикнешь им, когда подойдёшь близко, что это ты, свой. А мы посмотрим, что они с тобой станут делать.

Немец явно обрадовался. Он думал, что перед ним недалёкий русский, который сам, по глупости, его отпускает. Доползти до сгоревших танков, а там уж рукой подать до своих. А уж свои примут и помогут. Так он, наверное, и прикидывал.

– Я согласен, – сказал он и даже подобрался.

– Что он там? – спросил Зубов.

Я отвёл командира в сторонку и вполголоса изложил.

– Так мы снайпера и выманим, – сказал я. – На бойца в ватнике и шапке, что ползёт к немецким позициям неизвестно зачем, он клюнет наверняка. Примет за разведчика или за диверсанта, а хоть и за сумасшедшего. Но такое ни один снайпер не пропустит. Палец сам спуск потянет.

– Хитро придумал. – Зубов даже повеселел.

И приятно ему было вдвойне: ненависть к этому танкисту в душе кипела такая, что он готов был прикончить его тут же, у стены, и не возиться. А так – и в дело человек пойдёт, и, глядишь, своя же пуля его настигнет.

– Живцом, значит, его пустим, – уточнил лейтенант вполголоса. – А он и не знает, что тут снайпер немецкий сидит. – Он помолчал. – А если тот не выстрелит? Немец же уйдёт. Сбежит.

– Будем надеяться, что выстрелит.

– А если нет? Снимешь его?

– Я ему слово дал, что мы стрелять не будем…

– Ну так, – Зубов поскрёб щетину, – если немец до танков доползёт и снайпер его не тронет, я его сам сниму. Я же дурной, говорил тебе. – Он прикинул, вспоминая в уме расстояние, и махнул рукой. – Хотя куда там, не достану. Далеко уже будет. Может, сам грохнешь тогда? Ты пойми, Сотников, любое слово, данное фашисту – не в счёт. Не грех его нарушить. Они, вон, договор с нами подписали о ненападении. И что? На весь мир договор нарушили в одну ночь – и ничего, не поперхнулись. А тут какому‑то убийце словцо не сдержим. Переживем. Ну так что?

– Чуйка моя говорит: выстрелит тот снайпер по немцу, не утерпит.

Дальше уже ребята взялись за дело. Нарядили пленного в дырявый красноармейский ватник, нахлобучили замызганную шапку. В нашем обмундировании, закопчённый и небритый, он и вправду стал похож на красноармейца‑окопника. Немец затянул завязки шапки, и было видно, как он доволен: полдела, считал, уже сделано.

Вывели его наверх, к пролому, показали направление. И немец пополз.

Мы с группой заняли позиции.

– Смотрим, откуда будет выстрел, – командовал я. – Гришка, Алия, каждый свой сектор. Появится вспышка – бейте чуть поверх неё, сразу. И сами не высовывайтесь. Терпение не теряйте.

Вечерело. Солнце садилось, тени от разбитых стен вытянулись меж цехов. Танкист медленно полз к немецким позициям, и со стороны это и вправду выглядело так, будто крадётся наш разведчик или сапёр.

«Давай, давай. Шустрее ползи. Сейчас совсем стемнеет», – шипел я про себя, глядя в оптику.

Постоянно смотреть за ним было нельзя: это потеря своего сектора. Я оторвал взгляд от ползущего и вернул его на закреплённый за мной участок развалин. Двор мы сразу поделили натрое: мне центр, Гришке левый край, Алие правый.

Немец уже почти дополз до первого сгоревшего танка. Ещё немного – и он под него юркнет, а там, по темноте, до своих рукой подать.

– Чёрт, – просипел рядом Зубов, вжавшись в перископ. – Не клюёт снайпер. Уйдёт ведь. Уйдёт, гад!

Танкист подобрался под самое днище танка, миновал его. Замер, оглянулся на наш цех. И пополз дальше, откуда до слепой зоны оставался один бросок.

– Стреляй, Сотников, – выдохнул Зубов. – Уйдёт. Прошу, стреляй!

А я держал палец на спуске и не стрелял. Ждал. Ждал и тот, другой, в развалинах.

«Ну, – думал я, глядя в серую дымку за немецкими позициями. – Ну же. Твой выход».

Немец, уже заметно осмелев, приподнялся для последнего рывка.

– Все! – выдохнул Зубов. – Уйдет сука! Стреляй!

Бах! – прогремел выстрел.

Глава 8

Выстрел хлестнул со стороны немецких развалин, и танкист вдруг дернулся на последнем рывке и, распластавшись, замер.

Я ждал этого выстрела весь день. И всё равно вздрогнул. Слишком долго тянулась тишина, слишком поверил я под конец, что осторожный снайпер не клюнет на живца. А он все‑таки не выдержал!

– Вон он! – крикнул Гришка.

И тут же выстрелил. Влево, меж обрушенными фермами.

Снайпер проявился в Гришкином секторе, и тот не сплоховал. Я перевёл ствол к насыпи за фермами и увидел: среди перекрученного железа и битого кирпича, в месте, которое беглый взгляд обычно проскакивает, резко шевельнулась лежащая фигура в маскировочном костюме. Гришка попал, но снайпер был еще жив. Фигура попробовала отползти, но грохнул второй выстрел, и попытка оборвалась. Немец ткнулся головой в обломки и больше не шевелился.

А Демидов, сияя от счастья, вскочил и побежал ко мне.

– Убил! Снайпера снял! Вы видели?

– Ляг, дурень! – рявкнул я и при этом рванулся к нему.

Благо он был уже совсем рядом, так что я без церемоний повалил паренька на пол цеха, в грязь, и сам упал рядом.

Бах! – тут же издали прогремел выстрел.

– Ай! – воскликнул Гришка и схватился за ухо.

Пуля чиркнула его по верхнему краю уха и звонко цвикнула в кирпич за спиной. Задержись я хоть на долю секунды – она попала бы ему точно в голову.

По шее Демидова обильно потекла кровь.

– Бестолочь! – прошипел я. – Учишь тебя, учишь, никакой выдержки, что ты сайгаком поскакал⁈

А следом, буквально через секунду, грянул ответный выстрел, уже с нашей стороны, от соседнего проёма. Это моментально сработала Алия.

Мы с Гришкой вжались в пол.

– Алексей, – пролепетал он, белый как мел. – Кровь у меня… меня ранили…

– Сам виноват! – пробурчал я. – Что я вам талдычил? Сделал выстрел – уходи. А ты вообще запрыгал! Их двое было. Будешь теперь этот урок помнить, ухо‑то небось напополам почекрыжили.