Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 189

– Не знаю. Может быть.

Танкист тем временем приближался. Полз он медленно, с передышками, каждый метр давался ему тяжко, и всё оглядывался на разутый танк. Я направил ствол в его сторону, но целил не в него, а поверх, в серую муть развалин, откуда ежесекундно мог хлестнуть выстрел. Палец лежал на спуске.

«Ну же, стреляй, – думал я про того, чужого, неизвестного. – Покажись. Один твой выстрел, одна вспышка, и…»

Но снайпер, как назло, молчал. И тут ветер переменился, и всё пространство между цехом и танками заволокло дымом. Танкист замер, оглянулся снова на танк. На секунду мне показалось, что сейчас он передумает и поползёт назад. Но нет, дым вот‑вот рассеется, назад ему не успеть. А вперёд – может.

И он вскочил и побежал. Видно, боялся, что свои же и пришьют.

Бежал пригнувшись, быстро, перескакивал через битый кирпич, едва не падая. Влетел в пролом – и тут же был повален на пол двумя нашими бойцами.

– А ну лежи, сука! – Федосеенко придавил его сапогом между лопаток.

Архипов тем временем тщательно его обшаривал и командовал, презрительно шевеля усами, хотя немец, я уверен, ничего не понимал:

– Руки вытяни, немчура! Да брось ты платок свой, ни к чему он уже. Всё, сдался.

– Сапоги с него сыми, – проговорил Федосеенко. – Они там ножи прячут, сволочи.

С немца стянули сапоги, обшарили всего. Обратно сапоги не отдали.

– Ха, мой размерчик! – воскликнул тут же Архипов, скинул свои дырявые кирзачи и швырнул их немцу. – Меняемся, фриц, ферштейн? Сувенир тебе от меня. Русская кирза, понюхай, чем пахнет. Ха!

Бойцы заржали. Архипов натянул немецкие сапоги из качественной кожи и притопнул.

– Вот это сапог. Мягкий, зараза, ног не чую. Умеют же гады обувку делать, этого у них не отнимешь.

Снова заржали.

– Отставить мародёрство! – просипел подошедший Зубов. – Что тут устроили?

– Так, товарищ лейтенант, – оправдывался Архипов, – нам воевать, а ему что, в спокойный тыл? Не отдам обратно.

– Ладно. – Командир махнул рукой. – Тащите его вниз. Поспрашиваю. Вот только переводчика у нас нет. – Он повернулся ко мне. – Слушай, Сотников, ты ж с ним как‑то балакал. Смогёшь по‑ихнему?

– Чуть‑чуть знаю, – сказал я. – Общие фразы. Сильно не рассчитывай.

– Ну хоть что‑то. Пошли.

Немца усадили посреди подвального помещения, где у Зубова был устроен командный пункт роты. Место укрытое, под толстенной цеховой плитой, глубоко под землёй. Всегда темно и холодно, зато надёжно: подвал уже выдержал не один обстрел, и пока что ни авиабомбы, ни танковые пушки до него не добрались.

Танкист понял, что убивать его не собираются, и приободрился, вскинул подбородок. Был он, как теперь стало ясно, не зеленый, лет тридцати пяти, с жёстким закопченным лицом. Одет в короткую чёрную танкистскую куртку и такие же брюки. С плеч второпях сорваны погоны, одна петлица с воротника тоже спорота: звание прятал. Поблескивает намечающаяся седина в стриженых висках. Держался немец даже немного горделиво, и этим сразу мне не понравился.

Обыскали его ещё наверху, а тут, при карбидной лампе, Архипов выложил на стол трофеи. Солдатская книжка в серой обложке. Пачка писем, перевязанных бечёвкой. Потёртая фотография: женщина, двое детей и аккуратный дом за спиной.

– Гляди, и детишки есть, – тихо сказал Архипов, вертя фотографию. – Как у людей.

Я взял зольдбух, солдатскую книжку. Немцы вели их дотошно, всё там было перечислено: приметы, часть, переводы по службе, отметки о ранениях и наградах. Шрифт я разбирал через пень‑колоду, но по сменам частей и датам маршрут восстановил. Выходило: Польша, потом Франция, а с лета сорок первого – Восток. Значит, воевал с тридцать девятого, кадровый и обстрелянный наш немчик. Много душ положил.

Вписаны были две награды. Знак за участие в танковых атаках. Для меня это значило одно: не первый раз шёл он на наших под бронёй. И медаль за зимнюю кампанию на Востоке, тот самый «орден мороженого мяса», как звали её сами немцы. Значит, первую русскую зиму он пережил на Восточном фронте.

Название дивизии я помнил по сводкам. Украина, потом всё дальше на восток, а теперь Волга. По тем дорогам, которыми прошёл Вермахт, следом устанавливалась немецкая власть: комендатуры, полиция, карательные части. Оставались виселицы и ямы. Что творил лично этот фельдфебель там, я не знал. Но вот по какой земле прошла его часть, знал хорошо.

Я поднял глаза на его сытое, спокойное лицо. Он сидел прямо, будто сам факт плена ничего в его положении не менял. И ждал, что с ним станут говорить как с равным.

– Ну, спроси у него, – сказал Зубов. – Из какой части? Сколько машин у них в дивизии на ходу осталось? Где стоят? Когда снова полезут?

Я перевёл как умел, простыми и, наверное, где‑то ломаными словами. Танкист выслушал, оглядел нас всех по очереди – Зубова, меня, конвойного Федосеенко у двери, – и усмехнулся, будто ему задали неприличный вопрос. Ответил коротко, брезгливо.

– Говорит, – перевёл я, – что назовёт имя, звание и номер. Остального, мол, по законам войны говорить не обязан. И ещё требует, чтобы обращались с ним гуманно и покормили.

– Ишь ты, жрачку он захотел! – Зубов хлопнул ладонью по столу. – Запрём в подвале, связанного, крысам на корм. Там и будешь условия свои ставить. Переведи, Алексей.

Я перевёл. Немец нахмурился, дёрнулся и заговорил быстро, зло.

– Говорит, – перевёл я, – что так и думал: русские варвары и убийцы. Что честно воевать не умеют. Кидаются на танки с бутылками зажигательной смеси. Это, мол, недостойно честного боя.

– Честного боя⁈ – Зубов привстал так резко, что стакан на столе звякнул и табурет под немцем дрогнул. – Ты мне про честный бой будешь рассказывать? А ничего, что боец, который сегодня утром с той бутылкой на твой танк пошёл, – Барников его фамилия, – под гусеницами твоих же дружков и остался? Двадцать три года парню. Вы мирных живьём в землю зарываете, жжёте деревни по приказу своего Гитлера. Вам грабёж узаконили: тащить у мирных всё, что глянется, убивать без счёта и без причины. А я тебе с бутылкой виноват? Переведи, Алексей. Всё до слова переведи.

Столько нужных слов я не знал, да и бесполезно. Вон он какой, сидит и ухмыляется.

– Без толку, товарищ лейтенант, – сказал я. – Он же не слушает. Такому хоть кол на голове теши.

– Да я бы его сам прямо тут шлёпнул, – процедил Зубов. – Но пускай в штабе тряхнут, вдруг чего полезного выпытают. – Он помолчал. – А пока связать и засунуть в самый тёмный угол. Найдётся такой, Федосеенко?

– Найдётся, товарищ лейтенант. Есть закуток, там даже дверь уцелела. Замка нет, так мы его куском станка припрём.

Немец сидел с гордо поднятой головой. Понял, что допрос кончился, и проговорил напоследок – медленно, чтобы я успел перевести:

– Германия выиграет эту войну. У вас нет ни порядка, ни дисциплины, ни техники. Когда всё кончится, вы ещё поймёте, что сопротивлялись зря. И что порядок, который мы принесём, – для вас же благо.

– Что он там? – насупился Зубов.

– Что мы проиграем войну, – коротко сказал я. – А порядок, который они принесут, это, мол, хорошо.

В подвале стало тихо. Слышно было, как капает где‑то вода да шипит карбидная лампа. Зубов медленно поднялся из‑за стола. Он воевал в этом городе не первую неделю, хоронил своих каждый день, и сейчас в его сиплом дыхании что‑то надломилось.

– Значит, благо. – Он обошёл стол. – Значит, варвары мы.

Подошёл и с ходу ударил немца в самодовольную рожу. Тот опрокинулся с табурета, застонал.

– Товарищ лейтенант, – сказал я. – Пленных бить нельзя. Но я бы добавил, от всей души.

– Хватит с него… а то еще окочурится. – Зубов постоял над ним, тяжело дыша. – Знаю, что нельзя. Я, брат, приказам не всегда покорный, дурной с малолетства. – Он поправил шапку и переступил через свою злость. – Всё. Больше не трону гниду. А то и впрямь сравняюсь с этой мразью. Поднимите его.