Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 19

Ванька весь хабар принёс через двадцать минут. Два мешка, моток телефонного провода, обрывок бечёвки и ворох тряпья. Провод я распустил на жилы, медный в сторону, стальные — самое-то. Потом распорол мешки ножом, а один распустил по шву — вот и суровая нитка. Мешковину нарезал на полосы шириной в два пальца. Пусть и неровные, чем кривее края, тем лучше. Ровный край глаз цепляет, а рваный будет намного лучше сливаться с фоном.

Плащ-палатку я надрезал аккуратнее, сделал этакие надсечки в шахматном порядке через каждые пять-десять сантиметров. В них как в шлевки продёрнул полосы мешковины, завязал узлами с изнанки. Полосы легли неровными рядами, местами перекрывая друг друга, словно черепица.

Потом взялся за цвет. В Сталинграде зелёного нет — город весь серый, местами с рыжиной, а зачастую теперь просто черный. Я наскоблил горсть рыжей кирпичной крошки, растёр в ладонях и хорошенько вбил в мешковину. Часть полос вымазал сажей. Другую часть обвалял в серой цементной пыли. Получилось пятнисто, без единого чистого цвета, то, что доктор прописал.

Это было ещё не всё. Теперь требовалось обработать капюшон, туда я нашил лоскуты погуще, чтобы закрывали голову и плечи. Круглый контур головы глаз ловит мгновенно. Когда ищут стрелка, в первую очередь высматривают очертания головы и плеч. Лоскуты ломали этот контур, превращая верх в бесформенный ком.

И последний штрих — обмотал ленточками «крашеной» мешковины ствол маузера и оптический прицел. Снайперская винтовка блестит на солнце двумя точками — линзой прицела и вороным металлом ствола. Обе нужно так или иначе убрать от чужого взгляда.

На всё про всё ушло два часа. Ванька здорово помогал — резал мешковину и держал плащ-палатку, пока я пришивал да привязывал. Морячок пыхтел и сопел, но работой проникся. И только когда я накинул готовую накидку на плечи и натянул капюшон, он отступил на два десятка шагов и присвистнул.

— Ну, Скрипач… Я бы тебя не заметил. Стоишь, как куча мусора.

Подошел Коровин, оглядел меня, хмыкнул и покачал головой.

— Чудной ты, Сотников. Нормальные люди маскхалаты на складе получают. А ты из тряпок сам мастрячишь.

— На складе мне снайперский не дадут, товарищ старшина. Я по бумагам, считай, стрелок простой, а не снайпер. Да и нет сейчас у нас с вами складов. А эта штука мне жизнь сбережёт.

— Ну, дай бог, — сказал Коровин. — Дай бог.

Я снял накидку, свернул и убрал в вещмешок. Достану, когда понадобится. Потом занялся оптикой.

Линза прицела иногда бликует на солнце — опытный наблюдатель или снайпер засечёт отблеск за сотни метров. Я нашёл у стены негодный простреленный сапог — подошва продырявлена осколком, голенище разорвано. Срезал с подошвы кусочек резины, устроился там же, у стены, положил на обломок кирпича и поджёг. Резина загорелась чадным дымным пламенем, повалила густая чёрная копоть. Я поднёс объектив прицела к этому дыму и медленно повернул линзу, давая копоти осесть на стекло ровным слоем. Тонким, еле заметным — ровно настолько, чтобы убрать блеск, но не потерять саму прозрачность. Картинка в прицеле, конечно, чуть потемнела, зато линза перестала играть на свету.

— А видно-то будет? — с сомнением спросил Ванька, заглядывая через плечо.

— Видно. А если попадётся позиция в тени, протру какой тряпицей — и стекло снова чистое. Минутное дело.

Тем же копотным дымком я подчернил и мушку карабина. Заводское воронение там поистёрлось, металл посветлел, и мушка уже слегка поблёскивала. Теперь она была матовая, без единого отблеска.

Сапог ещё одну службу сослужил — из его голенища я вырезал полоску кожи, свернул в трубку, черным цветом вовнутрь, а снаружи подкрасил под кирпич и примотал жилкой от полевки к переднему торцу прицела. Получилась бленда.

— Это ещё что за штука? — морячок ткнул пальцем в кожаную трубку.

— Козырёк, Ваня. Солнце если бьёт в линзу — то она бликует, даже закопчённая. А с козырьком лучи не достают. Как ладонь над глазами, когда на солнце смотришь.

— Ишь ты, — Ванька покрутил головой. — Скрипач, ты точно музыкант? Или тебя в консерватории снайперскому делу учили?

— В консерватории много чему учат, — сказал я. — Только я консерваториев не кончал и нужным количеством консервов не владею.

Потапов собрал взвод поздно вечером. Сел на обломок стены, положил планшет на колено и заговорил.

— Значит так, ребята. Фриц сам себе яму вырыл. Их авиация перестаралась — разнесла город так, что теперь их же собственные танки сюда не хожи. Воронки, завалы вон какие, битый кирпич — не проедешь, и тяжелую артиллерию ближе подкатить к нам нельзя, потому что улицы здорово завалены. Техника в этих руинах бесполезна, потому и ведем, одной пехотой, считай, позиционную войну.

Потапов расстегнул планшет, достал аккуратно сложенный листок — видно, записи с последнего совещания у ротного.

— Командующий нашей армией генерал-лейтенант Чуйков приказал на участке обороны в пределах города действовать малыми группами. Пять-шесть бойцов, не больше. Будем работать ночью. Подбираемся к немецким позициям вплотную — на бросок гранаты — и шустро бьём, закидываем гранатами. Забросали и отошли. Или закрепились временно, если позиция выгодная. Задача перед нами: бить и деморализовать противника такими вылазками, ну и трофейное оружие сейчас совсем не помешает. С нашими патронами совсем беда. А фриц не дурак, он ночного боя боится, как суслик орла. Он привык воевать днём, считай по расписанию, и то с поддержкой, сначала авиация, потом артиллерия, потом уже пехота идет. А мы ему это расписание поломаем.

Тут он сжал кулак.

— Это ж штурмовые отряды получаются, — сказал Коровин.

— Они самые. И ещё одно. Немецкая авиация в городе уже не та страшная сила. Когда мы сидим под носом у фрица, лётчики бомбить не могут — своих ведь накроют. Потому фрицы больше пускают ракеты, чтобы показать пилотам, где наши позиции, так вот — приказ: отвечать такими же ракетами. Пускай лётчик наверху разбирается, где свои, где чужие. Пока разберётся — мы уже в другом месте.

— Хитро, — хмыкнул Кузьма.

— Тактика такая, а не хитрость. Командующий генерал-лейтенант Чуйков её лично утвердил. Мы теперь воюем по-другому. Каждую ночь вылазки, не даём фрицу спать спокойно. Пускай дёргается и ежечасно смертушки своей ожидает.

Потапов говорил складно, и я подумал, что на командирских курсах его подготовили на совесть. Политподготовку, видно, тоже прошёл добрую — умел лейтенант подать сухую информацию так, что бойцы слушали и воодушевлялись. Не каждый командир это умеет.

Потапов убрал листок в планшет и обвёл личный состав взглядом.

— Вопросы есть? Вопросов нет. Спать по очереди. Отдыхать, набираться сил, уже завтра ночью, возможно, пойдём работать.

Бойцы разошлись по своим уже привычным местам. Ванька примостился рядом со мной и проговорил:

— Слушай, Скрипач, а мне эта тактика по нутру, — он даже подсел ближе и понизил голос, будто делился секретом. — Ночью подползти, гранатами забросать, р-раз — и назад. Это по-нашему. По-флотски.

— По-флотски — это на абордаж, — сказал я.

— Ну так, а это и есть абордаж! Только сухопутный. Ха!

— А велика ли полоса обороны тут, товарищ командир? — спросил Кузьма, скручивая цигарку толстыми пальцами.

— Двадцать пять километров вдоль берега, — ответил Потапов. — Тянется от Тракторного завода на севере, через заводские посёлки до Мамаева кургана. Дальше — центр города и правый берег Царицы, почти до Бекетовки.

— Двадцать пять, — повторил Кузьма и покачал головой. — А сколько нас на эти двадцать пять? Чтобы ещё и вылазки делать.

Потапов промолчал. Ответ знали все, и произносить вслух никому не хотелось. Потом взводный поправил портупею и сказал:

— Будет пополнение. Обещали.

— Да пока и сами тянем, — хмыкнул Кузьма. — Вот только с боезапасом худо. Гранат — кот наплакал, патронов — ну, на донышке.

Ванька оживился:

— Ну так и надо у немчуры боезапас захомячить. Хлопнули расчёт, обшарили — и до хаты.