Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 18

— Витька! Ты, что ли, базлаешь? Это я, Бабаев Кузьма!

Пауза. Потом из-за стены, уже без громкоговорителя, видимо, немцы не дали вещать через аппаратуру вне запланированной программы, — донёсся голос:

— Он самый! А ты там ещё не сдох, гнида?

— Да не серчай ты, Витька! Что было, то было! Я так-то и сам сдаться хочу! Один я тут! Примете?

— Да завсегда! — оживился голос за стеной. — Уже сегодня с тобой шкалик опрокинем.

— А точно накормят? Не брешешь?

— Да чтоб мне сдохнуть, Кузьма!

— Да знаешь, Витька, — сибиряк сменил тон. — Слабо верится. Держат поди тебя под дулом, побитого, как пса помойного, и заливаешь ты тут. А ну кажи свою харю довольную, что не под стволами автоматов.

— Ага, нашёл дурака! — отозвался Строкин.

Бабаев долго не молчал, момент не терял. Хмыкнул и тут же ответил с задором:

— Ну так и думал я, Витька. Брехун ты масти редкостной, всегда таким был. Держат тебя там, как есть, с «Вальтером» у виска и сапогами охаживают. А рожу не кажешь, потому как синяя она у тебя и опухла вся от господских сапог. И сдохнешь как шелудивый пёс.

— Сапогами, говоришь? — голос Строкина зазвенел от злости. — Да это ты скопытишься! Не немцы, так свои к стенке поставят! А мне здесь шнапс наливают! Форму новую дали! Ни синяка, ни тумака на всем теле! Это твои придумки, потому что завидуешь!

— Ну-ну, — крикнул Кузьма. — Брехать, только воздух сотрясать.

Строкина задело. И он сделал то, чего я так ждал.

На пару-тройку секунду он рывком показался из-за стены — высунул только голову, чтобы Кузьма его видел. Через прицел я разглядел холёную выбритую морду в фуражке РККА без звёздочки, новенький советский ватник нараспашку поверх гимнастёрки без петлиц. И вправду — выбритый и сытый, сука.

— На-кася выкуси! Убедился? — крикнул он и хотел было по-быстрому нырнуть обратно, но не успел.

Я нажал на спуск. Цейссовский прицел этой модели — штука довольно хреновая, но я к нему уже вполне приноровился.

Бах!

Пуля вошла ему точно в глаз. Голова дёрнулась, и предатель повалился назад, за стену. Был Витька — и нет Витьки.

Со стороны немецких позиций, конечно, тут же застрекотал пулемёт. Пули защёлкали по кирпичу, выбивая рыжую крошку. Но я уже откатился от пролома в глубину комнаты и укрылся за обломком перегородки. Не делай два выстрела с одной позиции, если можно уйти после первого. А я ушёл, и очень даже вовремя ушел.

Немцы ещё поливали эту точку с минуту. Пулемётные очереди хлестали по стенам. Потапов, пригибаясь, прошёл по первому этажу:

— К оконным проёмам не подходить! Головы не поднимать!

Каждый и без него сообразил: пока обстрел, носу не казать даже на секунду. Днём мы вообще старались не приближаться к окнам-дырам, только дозорные на втором этаже зорко следили за немецкими позициями, укрывшись в расщелинах.

Я спустился вниз. Кузьма, на которого мы ловили Строкина, как на живца, сидел у стены и держался за голову. Из-под ладони по виску бежала тонкая ниточка крови.

— Ранен? — спросил я.

— Да ерунда, царапина, — сибиряк убрал руку и оскалился во всю ширь необычно белых зубов. — Рикошетом чиркнула, до свадьбы заживет.

Он поднялся, шагнул ко мне и схватил медвежьей ладонью мою. Тряс так, что сотряслось всё тело.

— Ну, удружил, Скрипач! Ну, молодец! Век благодарен буду. Успел гниду порешить, а он всего и было, что на пару секундочек харей своей бесстыжей светанул, а ты р-раз!

— Раз — и в глаз! — радостно подтвердил Ванька.

Он был со мной и все видел во время короткой охоты на агитатора: я спрятал его чуть поглубже в комнате.

— Отвёл я душеньку, — басил сибиряк. — С меня причитается.

— Свои люди, сочтёмся, — улыбнулся я.

Кузьма повернулся к Потапову.

— Товарищ командир, ну сами же видели. Парнишка стреляет — залюбуешься. Доложите в штаб полка, чтобы его в снайперы определили. Чего он тут с нами киснет.

— Не сегодня завтра немцы на штурм пойдут, — отрезал Потапов. — А если пойдут, то каждый человек на счету, будем отбиваться. Отступать нам нельзя, за Волгой для нас нет земли.

Это были не просто слова, и каждый здесь это знал. Они будто проходили по жилам, по ногам, укореняя нас здесь, на этой усыпанной осколками и телами земле. Потому Потапов и не подбирал долго фраз, а сказал просто, что знал: все это поймут. Потом он отвёл меня в сторону, за перегородку, подальше от бойцов.

Вытащил из кармана пачку «Беломора» — командирам в составе пайка полагались папиросы, а не просто махорка — и закурил, прикрывая огонёк ладонью. Затянулся, выпустил дым через нос.

— Будешь? — протянул мне пачку.

— Не курю, товарищ лейтенант.

Потапов с удивлением убрал пачку. На фронте не курили буквально единицы, без табака всё-таки здесь совсем худо.

— Ну так что вы сказать-то хотели, Михаил Андреевич? — спросил я.

Потапов помолчал, разглядывая папиросу в пальцах. Потом заговорил тихо, не глядя мне в глаза.

— Я про то, что не надо тебе пока в снайперы. Заберут тебя в полк, а я что делать буду? Нас и так с гулькин нос осталось. Не взвод, а считай большое отделение. Истончились мы, Скрипач… И дальше сохнуть будем. Сам понимаешь…

Он затянулся и продолжил:

— А ты… ты как-то мыслишь по-иному, понимаешь? Другие бойцы не так думают. Когда ты рядом, мне спокойнее. И бойцы — гляди, как на тебя смотрят. Воспряли даже малость. Оно и понятно, молодой, зелёный, музыкантишка вчерашний, а фашистов лупит, как орехи щёлкает. С боевым духом сейчас, ой, как тяжко, Сотников. Должны верить бойцы, что выживем и победим врага ненавистного. И про победу ты тогда хорошо сказал. До сих пор вот тут ёкает, — он хлопнул себя по груди. — Так что ты, Сотников, пока не рыпайся. Тяни лямку в моём взводе и под пули не лезь, береги себя. Это приказ. Жить ты должен. Понял?

Я помолчал. Он был прав — по-своему, по-командирски прав. С другой стороны, в снайперском подразделении я бы принёс больше пользы полку, а с ним всему фронту. Но Потапов смотрел не дальше своего взвода, и в масштабе этого взвода и этих развалин — лейтенант был чертовски прав.

— Буду с вами, — сказал я. — Что бы ни случилось.

— Ну вот и ладно, — выдохнул Потапов и улыбнулся.

Улыбка вышла усталая, но от нее так и тянуло искренностью.

Он протянул мне руку.

— Благодарю за службу, красноармеец Сотников.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я и пожал ладонь в ответ.

Ближе к вечеру, когда стрельба поутихла и наступило зыбкое затишье, я занялся делом. Нужно было соорудить маскировочную накидку. Немецкий снайпер, которого я подстрелил, оказался в обычной форме цвета «фельдграу». Судя по экипировке и по вооружению, а именно по модели оптического прицела, я предположил, что это был не совсем снайпер, а, скорее, так называемый марксмен, меткий стрелок. Такие не были в пехоте вермахта какой-то редкостью. До классических снайперов они не дотягивали, но всё-таки стреляли гораздо лучше среднестатистического солдата. Этот марксмен не охотился за нашими позициями, в его задачу входило прикрывать тот наблюдательный пункт, который мы теперь заняли.

Плащ-палатку для работы я расстелил на полу. Стандартная, брезентовая, метр восемьдесят на метр восемьдесят. На фронте её уважали — и тент из неё соорудишь, и вместо одеяла сгодится. Мне досталась жёлто-зелёная, для поля-леса нормально, а для городских развалин уж слишком зеленушкой отдаёт. На фоне серого бетона и рыжего кирпича такая заметна сразу.

— Ты чего это затеял, Скрипач? — Ванька подсел рядом, жуя галету.

— Маскнакидку делаю.

В той жизни я видел снайперские масккостюмы даже и ценой с подержанную машину. Сетчатая основа, 3D-лохмы, мультицветные лоскуты, крепления под траву и ветки, ткань с пониженной заметностью для «ночников» и тепловизоров. Считай, целый инженерный проект, который на фронте сорок второго пришлось заменять мешковиной, грязью и запасом терпения.

Ваньку за его любопытство я отправил на поиски нужных составляющих. Требовалась мешковина, проволока потоньше, суровая нитка, если найдётся, и любые тряпки, чем замызганнее, тем лучше.