Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 20

— Легко сказать, — поморщился сибиряк. — Думаешь, так просто? Я тут с самого начала, малой. Хлопалка у тебя ещё не отросла, хлопнуть ему. Тут надо подумавши, не с кондачка.

— Да я лопаткой двоих зарубил! — вскинулся Ванька.

Кузьма затянулся цигаркой, выпустил дым и посмотрел на морячка прищурившись.

— Двоих, говоришь… а я одного только видел. Да и тот сам на твою лопатку налетел, пока ты глаза пучил.

— Ничего я не пучил! — покраснел Ванька. — Я его по каске, а потом…

— Отставить, — оборвал Потапов. — Хватит языками чесать. Караул по два часа, смена через Коровина. Семибородов, первая смена твоя. Остальным — спать. Завтра будет длинный день.

Ванька открыл было рот, чтобы возразить, но поймал взгляд комвзвода и промолчал. Подхватил ППШ, проверил диск и полез на второй этаж. На лестнице обернулся и недовольно пробурчал:

— Двоих. Точно двоих. Просто этот валенок не видел.

— Иди уже, герой, — махнул Коровин.

Стало тихо. Бойцы укладывались, подбивая под головы вещмешки, укрываясь шинелями, в том числе и немецкими, что сняли с убитых здесь, в доме. Кузьма докурил цигарку, затушил о подошву. Потапов сел в углу, положил планшет на колени и стал что-то писать огрызком карандаша при свете коптилки, сделанной из снарядной гильзы. Донесение, наверное. Или, может, своё личное письмо.

Я лёг на шинель, заложил руки за голову и закрыл глаза. Снаружи постукивал пулемёт. Где-то далеко справа ухнул разрыв, потом другой, потом стихло. Обычная сталинградская ночь.

Глава 9

Утро выдалось подозрительно тихое. Без грохота и выстрелов на нашем участке. И это тревожило больше, чем свист близко пролетевших пуль. Как там было написано, в полузабытых стихах? «Ведь самый страшный час в бою — час ожидания атаки…»

Однако на немецких позициях было заметно оживление, и для этого даже не нужно было слишком уж приглядываться и прислушиваться — мелькали каски, слышались команды. Потапов, чуть высунувшись из-за угла, наблюдал теперь всё движение в трофейную стереотрубу на треноге. И лицо у него при этом вытянулось.

— Вот суки, — процедил он. — Пушку лёгкую подкатили. Ну-ка, Скрипач, глянь, — едва договорив, он уступил место.

Я стал смотреть. На дистанции метров триста, за разломанной кирпичной стеной, расчёт из шести человек разворачивал лёгкое пехотное орудие — короткоствольную немецкую семидесятипятимиллиметровку на низком колёсном лафете. Напоминала она какой-то обрубок, ствол-то только чуть длиннее, чем у моего карабина. Зато компактная, вон, без особых усилий перекатывается вручную расчетом и бьёт прямой наводкой. Дом наш, конечно, не развалит, а вот стрелков в проемах посечёт. Случись атака, когда надо будет отстреливаться, с такого расстояния эта пушка без труда забьет всех по углам.

— Могу снять наводчика, — сказал я, опуская бинокль. — Но тут же как, убью одного — остальные попрячутся, а наводчика заменит запасной из расчета.

— Не стреляй пока, — Потапов снова прильнул к биноклю-перископу. — Пусть думают, что мы их не видим. Начнётся заваруха, вот и будешь снимать.

И тут из-за немецких развалин показались крадущиеся люди.

— К бою! — скомандовал Потапов.

Бойцы заняли позиции. Трофейный пулемет МГ-34 уже приспособили на первом этаже. Но даже и с ним пушка меняла расклад не в нашу пользу. Все понимали: пулемётное гнездо в прямой видимости артиллеристов. Накроют первым же снарядом после пристрелочного. Бой будет коротким, насмерть.

И все мы готовились к новой схватке. Но того, что произошло дальше, не ожидал никто. Из немецких развалин вдруг стали выбираться люди — сначала один силуэт, за ним второй, потом ещё и ещё, выходили они из-за стен по одному и шли как-то до странности медленно, слишком медленно для атаки. Я посмотрел в стереотрубу и тут же, будто огнём ожгло, понял, что это не солдаты, — женщины с детьми, старики.

Оборванные, серые от пыли жители Сталинграда, и ни одного мужчины среди них. Тех немцы, очевидно, расстреливали или угоняли в лагерь.

Они шли плотной цепочкой, понуро опустив головы. Впереди ковыляла старуха в разорванном платке, державшая за руку мальчишку лет семи-восьми, и мальчишка не плакал, смотрел перед собой хмурым и слишком взрослым взглядом. У некоторых на груди болтались таблички — у кого фанерка на верёвке, у кого жестянка на проволоке, и на каждой кривыми буквами, наспех, краской или углём выведено: «Не стреляй».

А за этим строем, вплотную, шаг в шаг, шёл взвод немецкой пехоты, прятавшихся за спинами, и стволы винтовок торчали между горожанами.

Теперь уже это увидели все. Мы молчали. Первым подал голос сибиряк.

— Чёрт, — выдохнул Кузьма. — Суки. Как же так, командир? Что делать? Не шмалять же по своим.

— Если подойдут вплотную, — проговорил Коровин, — хана всем. А у нас что? Наш пулемёт бесполезен, в упор по своим же лупить будем.

Толку от этих фраз, да ещё сказанных таким помертвелым голосом, не было никакого, все мы и так понимали, каков расклад.

— Отставить, старшина, — рявкнул, не выдержав, Потапов.

— Да я же как лучше хочу, товарищ командир…

Строй приближался. Из громкоговорителя теперь разносился новый голос, уже не Строкина, земля гаду стекловатой, этот был с сухим акцентом:

— Руськи зольдат, с-сдафайся. Ты не будишь шиссен. Среди них бить твой мать, брудер, дитя.

Бойцы замерли, ждали хоть какой-нибудь команды. Потапов стиснул зубы. Не знал он, что делать. Я видел, как у него на лице перекатываются желваки.

— Они близко, — выдохнул Ванька. — Командир, команду давай.

И тут раздался крик. Пронзительный, мальчишеский, от которого по спине прошёл холод.

— Дяденьки, стреляйте, дяденьки! — кричал он. — У меня тятька на фронте погиб, а мамку они порешили! Я без них не хочу! Не жалейте нас! Стреляйте!

Это крикнул худой и скуластый пацаненок в бесформенном картузе, сползающем на уши, в обмотках поверх рваных ботинок, в чьём-то обрезанном пиджаке с закатанными рукавами. Один из фашистов тут же ткнул парнишку стволом в спину. Тот упал лицом в обломки, картуз слетел. Немец схватил его за шкирку, тряхнул и швырнул вперёд. Гавкнул что-то по-своему.

— Тварь… Если бы они понимали русский, — тихо проговорил Ванька, — точно бы его пристрелили.

И тут мне в голову пришёл план.

— Мы не будем стрелять, — сказал я. — Товарищ командир, давайте отдадим им дом. С этой пушкой на трехстах метрах нам трудно будет отбиться, а бой через гражданских — верная гибель для них.

Потапов уставился на меня.

— Отдадим? Приказ — держать точку любой ценой.

— Отдадим мы, товарищ лейтенант, на время. Я дом облазил хорошо, в западной части есть подвал. Вход привалило, но я там нору выкопал, как знал, что пригодится. Там можно укрыться всем. Я завалю вход досками и хламом — никто даже не поймёт, что тут подвал. Сам укроюсь на крыше, там лёжку уже присмотрел. Мы не стреляем, не высовываемся — фрицы не знают наверняка, в доме мы или нет. Может, мы ночью ушли. Солнце сейчас бьёт им в лоб, разглядеть нас они никак не могли. Ночью тихо откопаю вас. И тогда… Вряд ли немцы оставят гражданских тут — они им не нужны. Здесь будут только фрицы. Забросаем спящих гранатами.

— Как ты нас откопаешь? А часовые? — пробурчал Потапов.

— Уж как-нибудь постараюсь.

— Да если даже не откопает, — вмешался Кузьма, — что мы, дощечки не раздвинем? Справимся.

— Справитесь, — кивнул я. — Это да. Только шуму наделаете. А я всё обстряпаю тихо. Лучше всего перед рассветом, когда сон у фрица самый крепкий. Решайте.

Тишина висела недолго, да и некогда было думу думать.

— Скрипач дело говорит, — Коровин потёр взмокший лоб. — Командир, другого выхода нет. Или давай стрелять. Только в кого ты тут будешь стрелять? Вон в ту рыжую девчушку? В мальчонку? Если ближе подойдут — хана и нам, и им.

Потапов колебался. Цепочка горожан приближалась. Брели, как на эшафот, опустив головы — понимали, наверное, что мало кто из них выживет, да и те, если только чудом.