Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 186
«Об этом потом, – оборвала она себя. – Потом». И принялась за работу, стала срезать повязку.
Осмотр подтвердил худшее. Входное отверстие темнело справа, ниже ключицы, а выходного не было вовсе: пуля сидела внутри. Воздух через рану не подсасывало, кровавой пены не было. Нюра фонендоскопом послушала справа и слева. Кивнула сама себе: похоже, плевра осталась цела.
Только кровотечение не останавливалось. Из раны всё время сочилось, повязки промокали одна за другой, и губы у Татьяны из бледных становились восковыми. До темноты оставалось часов семь, и Нюра уже не сомневалась: с таким ранением ночной лодки эта девушка не дождётся. Нужно извлечь пулю и зашить.
На этом пункте оперировали разве что в исключительных случаях: условия не те, да и хирурги на вес золота. Здесь были заняты другим: останавливали кровь, кололи камфару, перевязывали и готовили тяжёлых к ночной переправе, а оперировали их уже за Волгой, в медсанбатах. Передовая хирургическая группа стояла и на этом берегу, у центральной переправы, но добраться туда днём было немыслимо – весь берег простреливался.
Снова выходило, что долгие часы надо ждать ночи.
По всем порядкам Нюре полагалось наложить давящую повязку, поддерживать сердце и ждать. Никто бы её не обвинил: она сделала бы всё, что в таком случае положено санинструктору. К ночи Татьяна умерла бы, а Нюра осталась бы ни при чём, и никакая ревность была бы тут ни при чём тоже.
Но знала она и другое: до этого она работала при хирургической группе полевого госпиталя и выстояла там подле хирургов не один десяток операций в качестве ассистента. Подавала инструмент, накладывала швы, и старый хирург приговаривал, что руки у неё правильные и что после войны ей прямая дорога дальше по медицинской линии, в институт.
Нюра проговорила:
– Лукич, готовь перевязочную под операцию. Всех оттуда наружу. Кипяти инструмент, бинты, простыни стерильные достань. И эфир неси.
Пожилой санитар Лукич поглядел на неё одну только секунду и всё понял.
– Аннушка, – сказал он тихо. – Ты понимаешь, что делаешь? Если ж не выйдет, отвечать тебе.
– Понимаю.
– И подпись в карточке твоя будет.
– Моя. Готовь стол. Наркоз на тебе, марлю слишком не заливай, дыхание собьётся – сразу говори. Поможешь? Под мою ответственность.
Лукич кивнул и, больше не сказав ни слова, пошёл разжигать примус.
Оперировать решили в перевязочной землянке, врытой в глинянную кручу на десяток шагов, с бревенчатым накатом над головой и столом, слаженным сапёрами из снарядных ящиков, застеленным теперь стерильной простынёй из неприкосновенного запаса. Перед тем как вскрыть склянку с эфиром, примус погасили, а «летучую мышь» Лукич вынес в сторону – с парами эфира шутить нельзя. Работать решили при смешанном свете, распахнув полог дверного проема.
На другой раскрытой стерильной простыне лежали только что прокипячённые инструменты: скальпель, два зажима, длинный корнцанг, иглодержатель и несколько хирургических игл. Рядом стояли маленькие баночки со стерильным шёлком и кетгутом. Нюра пробежала все принадлежности взглядом трижды. Всё на месте.
Руки она отмыла от коротких ноготков до локтей так тщательно, что кожу начало саднить, потом обработала спиртом и подняла перед собой, стараясь уже ни к чему не прикасаться. Кончики пальцев знакомо похолодели – так бывало всегда перед операционным столом, даже когда она всего лишь подавала инструменты хирургу.
Татьяна лежала в забытьи. Когда Нюра склонилась над ней, ресницы раненой дрогнули. Глаза открылись, несколько секунд блуждали, а потом, наконец, взгляд остановился на Нюрином лице.
– Потерпи, – сказала Нюра. – Сейчас ты уснёшь, а когда проснёшься, самое плохое будет позади. Дыши ровно и считай про себя, сколько сможешь.
Лукич уложил на лицо раненой марлевую маску в шесть слоёв и стал капать эфир по капле, следя за дыханием. Татьяна досчитала, судя по губам, до двадцати с чем‑то, дыхание её выровнялось и отяжелело, и Нюра взялась за скальпель. Больше всего она боялась даже не разреза: вских разрезов она навидалась за свою работу. Она боялась действия эфира, той черты, за которой сон переходит в остановку дыхания, и не заметить эту черту было проще простого. На наркозе стоял обычный, хотя и бывалый санитар Лукич, и от его старых глаз теперь зависело всё.
Дальше руки сами повторяли движения, десятки раз виденные у операционного стола. Йод широким мазком вокруг, стерильная обкладка, короткий разрез над припухлостью. Из раскрытой гематомы вышли крупные тёмные сгустки.
– Тампон.
Лукич промокнул кровь. Нюра осторожно раздвинула края раны, убрала ещё один сгусток – и в глубине коротко толкнула алая струйка. Вот он, источник. Небольшая артериальная ветвь всё это время продолжала кровить.
– Зажим.
Нюра перехватила сосуд с одной стороны повреждения, затем нашла второй конец и взяла его ещё одним зажимом. Кровь перестала прибывать. Только после этого она перевязала оба конца кетгутом, затянула узлы и несколько секунд смотрела в рану, убеждаясь, что больше ничего не кровит, сухо.
Лукич работал рядом молча: промокал тампоном там, куда она показывала, и подавал инструмент.
На середине работы дыхание Татьяны под маской вдруг стало заметно реже.
– Аннушка, дыхание! – воскликнул Лукич.
Нюра сразу отложила зажим на стерильный лоток. Лукич уже снял маску, запрокинул Татьяне голову и обеими руками выдвинул нижнюю челюсть вперёд.
– Пульс?
Нюра нашла его на шее. Толчки были слабые, редкие, но шли. Несколько секунд показались бесконечными.
Потом Татьяна судорожно втянула воздух. Первый вдох вышел хриплым, второй – глубже, третий уже лёг почти в прежний ритм.
– Есть, – тихо сказал Лукич.
Маску он вернул не сразу. Подождал ещё несколько вдохов, убедился, что дыхание держится, и только тогда снова начал понемногу давать эфир – реже прежнего, не сводя глаз с лица раненой. На щеке у бывалого санитара подрагивала жилка.
Где‑то наверху, за кручей, тяжело ударило, следом грохнуло ближе, с бревенчатого наката посыпалась земля, и Лукич, не вздрогнув, не промедлив, одним движением накрыл инструмент стерильной салфеткой, а Нюра прикрыла собой Таню.
Дальше оставалась пуля. Нюра нашла её у дальнего края вскрытой гематомы. Пальцем прощупывался твёрдый продолговатый бугорок.
– Длинный зажим.
Лукич подал. Нюра осторожно раздвинула ткани, нащупала металл концами зажима. В первый раз пуля выскользнула. Во второй тоже. С третьего Нюра взяла крепче и медленно вытянула её из раны.
В тишине землянки пуля звякнула о металлический лоток. Для Нюры Ласточкиной это звучало так, будто она победила смертоносный свинец.
Только теперь Анна разглядела её. Обычная винтовочная пуля. Оболочка не расплющилась, лишь у носика виднелась небольшая вмятина. Должно быть, всё‑таки косо зацепила ребро и изменила направление. Иначе трудно было объяснить, почему она прошла почти вдоль грудной стенки и осталась внутри вместо того, чтобы пройти насквозь.
Нюра ещё раз осмотрела рану. На ребре под пальцем чувствовалась небольшая шероховатость, но свободных костных отломков не было. Плевра оставалась цела. Главное она уже сделала: так долго кровившая ветвь была перевязана, кровь больше не набиралась.
Теперь следовало всё закончить и не делать лишнего. Огнестрельную рану, образовавшуюся через пробитый ватник, наглухо закрывать нельзя. Нюра промыла её, ещё раз проверила перевязанный сосуд и оставила в нижнем краю тонкий резиновый дренаж. Сверху легли стерильная салфетка и плотная повязка через плечо и грудь. Окончательно разбираться с раной будет уже хирург за Волгой.
Только тогда Нюра разогнулась и почувствовала, как ломит спину. Гимнастёрка между лопаток промокла от пота, а за открытой дверью стоял уже ровный предвечерний свет. Сколько времени она оперировала, так и не поняла. Казалось, что целую вечность.