Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 185
– А если бы я успел выпить больше? Я же мог…
– Отставить истерику, Ростовцев, – отрезал Рейнгардт. – Вы живы. Остальное наука.
– Наука… Что за наука? Вы учите нас стрелять. Метко стрелять…
– Нет. Не только. – Рейнгардт застегнул кобуру и поглядел на него в упор. – Я учу вас не только стрелять. Я учу вас убивать любыми способами. И выживать любыми способами. Вы ещё будете мне благодарны. Все вы. Когда пройдёте мясорубку Сталинграда. Да, господа, именно так: здесь начинается настоящая мясорубка. Никакой скорой победы, которую обещает командование, не будет. Я это вижу. И пусть в штабах думают иначе. Я старый солдат. И, к моему же сожалению, я прав.
Он отвернулся от печки и кивнул на выход.
– Идёмте. Вы согрелись достаточно. Мозер, Кесслер, помогите товарищу. И в расположении его сразу к врачу: что он выпил и сколько ему надо, чтобы свалиться, не знает никто.
Лотар и Хайнц подхватили было шатающегося Ростовцева под руки, но тот дёрнулся и высвободился.
– Я сам. – Он мотнул головой в сторону лавки. – Возьмите мою винтовку. И ранец. А мне нужна палка. Опора нужна.
– До врача дотерпите, а пока прочистите желудок, – подал голос Хаас. – Два пальца в рот, и всё нутро…
– Ну уж нет. Это мерзко.
– Зато было бы легче, – пожал плечами фельдфебель.
Упрямый Ростовцев вышел во двор сам, держась сперва за косяк, потом за плетень, а дальше уже будто цепляясь за один воздух. Дождь сёк по лицу, крупы в нём теперь было ещё больше, и после печного духа на секунду стало легче. Двор был крошечный, захламлённый, у забора темнел полуразвалившийся сарай. Палку искать было больше негде, и Ростовцев побрёл туда, распахнул перекошенную дверь.
И отшатнулся.
– Ну и вонь! – Он зажал нос рукавом. – Старик тут падаль держал, что ли…
– Падаль? – Рейнгардт, уже выходивший со двора, обернулся. – Какая падаль?
– Не знаю… Смердит, будто тысяча крыс разом сдохло…
Договорить он не сумел: его согнуло пополам и вырвало прямо себе под ноги.
– Вот и хорошо, – одобрил сзади Хаас. – Легче будет.
А Рейнгардт уже шёл к сараю, на ходу доставая плоский фонарик. Луч нырнул в темноту, заплясал по гнилым доскам и колотым щитам, по хламу, каким зарастает, кажется, любой дровяник. В дальнем углу пол сарая проваливался: там чернела яма старого погреба, кое‑как прикрытая фанерными щитами и трухой.
– Ростовцев, – голос наставника прозвучал очень тихо, – вас не насторожил запах? Какие крысы. Вы только что избежали верной смерти. А вот кое‑кто, похоже, не избежал. Кесслер, Мозер! Отодвиньте‑ка щиты.
Кесслер с Мозером, морщась, влезли в сарай и принялись раздвигать фанеру над провалом. Луч фонарика ушёл вниз, в погреб.
Сначала из темноты выступил сапог. Немецкий солдатский сапог, торчащий из‑под присыпки земли и трухи. Потом серый рукав шинели с ефрейторской нашивкой. Потом ещё шинель и ещё.
Там были трупы, много трупов.
– О господи… – У Мозера тряслись губы. – Считайте, у всех нас сегодня второй день рождения.
– Полагаю, мы далеко не первые его гости, – негромко сказал Рейнгардт. Луч фонарика прошёл по шинелям и погас. – Похоже, он зазывал их так же, как нас. С крыльца и с поклоном, погреться. В похоронной команде сверят жетоны со списками пропавших и опознают тела. Тогда узнаем точно, сколько и кого этот кровожадный старик сгубил.
Назад шли молча. Дождь брызгал в лицо, выдувая из ноздрей трупный дух, и Ростовцев глотал этот мокрый ветер, как воду. Ноги держали уже твёрже. Физически он окреп, но на душе было всё хуже будто бы с каждым шагом, совсем погано…
«Этот старик просто фанатик», – сказал он себе.
Не подошло. Фанатики кричат с пеной у рта, а этот кланялся и неторопливо подкладывал дровишки.
«Большевик».
Нет, тоже не то… Старик большевиков, вроде, не любил и сказал это искренне.
«Сумасшедший».
Вот уж верно нет, сумасшедшие не держат на печке два одинаковых чайника и не помнят, кому из какого налито.
Другого слова Дмитрий искать не стал.
Днём он застрелил автоматчика и знал: то был солдат красных, солдат с оружием. А беззубый старик был никакой не солдат – и умер, не выпустив из руки раскаленную ручку кипящего чайника, до последнего боролся, пытаясь не отравить, так хоть обварить врага. «Ты‑то зачем с ними пришёл?» Ответа на этот вопрос у Дмитрия Ростовцева не нашлось ни по‑русски, ни по‑немецки.
Он выпрямил спину и, как мог, прибавил шагу. Только вопрос старика так и сидел в его голове…
Ростовцев не мог и предположить, что только что встретился с легендарным человеком и борцом. Что чуть не стал одним из тридцати солдат и офицеров, уничтоженных за эти недели Иваном Сусловым.
Что едва‑едва не окончил своё шествие по русским землям в доме того, кому после окончания войны присвоят звание героя Советского Союза посмертно.
Глава 6
Ветер взъерошивал серую Волгу и гнал вдоль берега колючую водяную пыль. Раненых к береговому сортировочному госпиталю под кручей несли в тот день много. Их укладывали в землянки, а тех, кто не особо тяжелый, да поживее, оставляли под открытым небом: в укрытиях на всех места не хватало. Немец активизировался, атаковал на всех направлениях, и раненые прибывали со всех сталинградских участков. Вечером по темноте всех, кто доживёт, должны были переправить на левый берег. Нюра работала с утра до ночи без передышки.
По тропе с кручи первым спустился Кузьма Бабаев. Всю дорогу он пронёс Таню, как спящего ребёнка, и здесь, на последних шагах, шёл всё так же плавно, только чуть покачиваясь. Следом, с автоматом за спиной, поспевал Ванька Семибородов, и только при виде Нюры он вдруг споткнулся на ровном месте.
– Нюра… – выдохнул он. – Нюрка! Ты⁈
– Ну я, конечно, а кто ещё? – улыбнулась девушка. И тут же посерьёзнела: – Ты что, ранен?
– Да какой там… я заговорённый, забыла? – Он просиял было всем своим видом, даже вихры будто засветились, но тут же вспомнил, с чем пришёл, и бодрости поубавилось. – Нюр, тут дело срочное… ты уж прими нашу Татьяну. – Ванька кивнул на Кузьму. – Из дома нашего. Татьяна Германовна Краузе. Утром её достало, шальной пулей. Кузьма вот на руках аккуратно нёс, не растрясли, надеюсь…
– Тяжёлая? Давайте сюда! Быстро! – кивнула она на землянку.
Кузьма шагнул под навес приёмной землянки и уложил плавно раненую на топчан.
– Давно ранили? – Нюра уже проверяла пульс, оценивала повязку. Кровь она пока держала. Экстренно больше ничего делать не надо было. Только операция, но это на том берегу. Дыхание у раненой было частое, поверхностное.
– Да вот только что… Пока сюда дошли. Врача побыстрее нам, Нюр, – попросил Ванька, заглядывая ей в лицо. – Хирурга бы ей.
– Нет врача, – сказала Нюра. – Ночью убыл с тяжёлыми за Волгу, а обратно катер не пробился. Раньше темноты его не будет. Тут я за врача.
Ванька сглотнул, потоптался рядом и вдруг заговорил, глядя ей прямо в глаза:
– Нюр, ты её спаси. Сама, ты же можешь? Она наша, понимаешь? Раненых на себе выносила. Ребят перевязывает, обшивает, стирает, весь гарнизон на ней держится. И Сотников… Он не простит нам, если с ней…
Он запнулся. Посмотрел Нюре в лицо, всё понял по этому лицу и всё‑таки договорил:
– Ты только спаси.
Нюра не подняла головы от раненой:
– Идите… Вам здесь нельзя находиться… Ну!
– Поможешь?
– Идите!..
Кузьма Бабаев молча взял товарища за плечо со словами:
– Пошли, Иван, тут теперь мы не помощники.
И повёл Семибородова прочь.
А Нюра на секунду замерла, разглядывая лицо соперницы. Значит, вот она какая. Имя это она помнила с того вечера, когда на операционном столе лежал лейтенант Потапов и, выплывая из наркозного дурмана, что‑то бормотал про какую‑то Таню. Потом про знаменитый дом и его снайпера ей рассказывали все, кого оттуда приносили, и про переводчицу при гарнизоне тоже успели рассказать, и не один раз. Она старалась не слушать, но имя возвращалось само.