Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 187

Руки у Нюры задрожали уже потом, когда она отошла к тазу и стала отмывать их от крови. За столом они не дрогнули ни разу.

– Ну вот, Аннушка, – сказал Лукич, накрывая инструменты. – Получилось. Тебе бы в доктора идти.

– Рано прогнозы делать, Лукич. Пульс лучше посчитай.

Пульс всё ещё частил, но больше не слабел. Татьяну перенесли в землянку для тяжёлых, укутали и положили к ногам и по бокам фляги с горячей водой, обёрнутые ветошью. После кровопотери её знобило, и Нюра велела почаще менять остывшие фляги на горячие. К сумеркам кожа перестала быть такой холодной, а на восковых губах появился слабый живой цвет.

Очнулась Татьяна, когда снаружи стихал обстрел и у воды начинала собираться ночная переправа. Она долго лежала, глядя в бревенчатый накат, казавшийся ей теперь более близким и темным, потом медленно повела глазами, нашла Нюру, сидевшую рядом на снарядном ящике, и спросила слабым, но ясным голосом:

– Вы кто?

– Санинструктор Ласточкина Анна. Это я тебя оперировала, так что лежи смирно и руку не поднимай. – Она помолчала и, сама не зная зачем, прибавила: – Я… одноклассница Алексея Сотникова.

В тёмных, ещё плывущих от эфира глазах раненой сразу появилось внимание.

– Ты знаешь Алёшу?

Сказала и осеклась. Официальное «Алексей Фёдорович», которым она защищалась при чужих, не успело встать на место: эфирный дурман и страшная слабость, близость едва отступившей тьмы сняли защиту, и наружу вышло то имя, которым она называла его про себя.

– Вот как, – проговорила Нюра, и щеки у нее покраснели. – Он для тебя, значит, уже Алёша.

Татьяна закрыла глаза. Долго молчала, собираясь с силами, потом спросила тихо:

– Ты его любишь?

– С восьмого класса, – прямо сказала Нюра. – А ты?

Татьяна не ответила. Только пальцы медленно собрали в складку край шинели. Потом она сказала, делая паузу почти после каждого слова:

– Я за ним… не хожу, ты не думай… и он мне… ничего не обещал.

– Мне тоже, – сказала Нюра.

Она думала, что скажет это иначе. Что будет сильнее здесь, в землянке, где пахло эфиром и спиртом. Но голос вышел совсем обычным, тонким.

Потом стало тихо. За дверью плескалась Волга, кто‑то из раненых попросил пить, Лукич прошёл мимо с чайником.

– Мы целовались, – сказала Нюра спустя немного времени, глядя перед собой. – Последний раз здесь, у воды, перед его уходом. Я сама его поцеловала.

Татьяна, собрав силы, отвернула лицо к тёмной земляной стене.

– Ты знала, кто я? – спросила она не сразу. – Когда оперировала.

– Знала.

– И всё равно?..

Нюра поправила шинель, которой была накрыта Татьяна.

– Лежи спокойно.

Татьяна помолчала.

– Больно? – спросила Нюра уже совсем другим голосом.

– Нет.

– Врёшь.

Татьяна не ответила. Дыхание у неё сбилось, стало прерывистым. По виску медленно скатилась слеза. Она старалась не всхлипывать, чтобы не выглядеть слабой, особенно, ей не хотелось показывать эту слабость перед Анной.

Нюра пошарила в кармане халата, достала маленький свёрток из бинта и положила его на шинель, под руку.

– Возьми на удачу. Твоя пуля. У нас говорят: вынутая пуля второй раз того же не ищет. Глупость, конечно, но… всё равно носят.

Пальцы Татьяны накрыли свёрток.

Нюра посидела ещё немного, потом укрыла её второй шинелью и подоткнула край.

– Спи. Скоро придет баржа, отправлю тебя за Волгу, в медсанбат. Там осмотрят, дальше уже тамошний хирург займётся.

Татьяна молчала так долго, что Нюра решила, что она уснула. Потом из‑под шинели донеслось едва слышно:

– А он… Алексей Фёдорович… Жив?

– Жив, – сказала Нюра мягче, чем собиралась. – Где‑то на заводских районах. Раненые с северных участков рассказывали, что сам командующий ему задачу поставил. Так что спи. За него мы с тобой ещё успеем набраться страху.

Ночь опустилась темнющая и беззвёздная – самая подходящая для переправы. У воды заговорили вполголоса, заскрипели уключины, тарахтел мотор буксировочного катера. И речфлотовцы вместе с санитарами начали сносить раненых к барже.

Татьяну уложили на палубе в один ряд с другими тяжёлыми, на толстый слой соломы, прикрытой плащ‑палатками. Нюра сама ещё раз проверила повязку, сосчитала пульс и подоткнула под бок шинель, защищая свою пациентку от сырости и холода.

Сопровождающему санитару она передала медицинскую карточку передового района. На обороте круглым ученическим почерком было записано всё, что требовалось знать врачу: время и место ранения, продолжающееся кровотечение, время операции, перевязка повреждённой артериальной ветви, извлечение пули, эфирный наркоз, оставленный в ране резиновый выпуск‑дренаж. Ниже стояла подпись: «санинструктор А. Ласточкина».

За Волгой хирург должен был знать в деталях, что с Татьяной делали на переднем крае и чего ждать от раны. Нюра ничего скрывать не собиралась.

– Довезёте, – сказала она речнику, и это прозвучало как строгий приказ.

Над серединой реки, далеко, повисла и рассыпалась осветительная ракета, и вода под ней на минуту сделалась будто голой. Вся погрузка, не сговариваясь, замерла и переждала этот опасный свет, а потом задвигалась снова, так же молча и так же споро. Баржа тяжело отвалила от берега и пошла, растворяясь в темноте, и скоро от неё остался один приглушённый плеск, а потом не стало и плеска.

Нюра стояла у самой воды, там, где совсем недавно провожала Алексея, и смотрела вслед барже, пока та окончательно не растворилась в темноте.

Между Татьяной и Алексеем теперь лежала Волга. И Нюра неожиданно почувствовала облегчение – короткое, радостного и от того такое постыдное, что ей сразу захотелось отругать себя. Она даже мысленно это сделала, но… облегчение не исчезло.

Она ещё немного постояла у воды, потом запахнула ватник и пошла обратно вверх, к землянкам. Там ждали легкораненые: на сегодняшнюю переправу их не взяли, и до следующей ночи они оставались на её руках.

Друзья! Не забывайте ставить лайк книге, за скорейшее выздоровление Татьяны. СПАСИБО!

Глава 7

Танковую атаку отбили, наступило временное затишье, но нельзя было забывать про скрытую опасность: немецкий снайпер где‑то все еще прятался и выжидал.

И я сказал Зубову, чтобы он довёл до всех, особенно до бронебойщиков: в проёмах не мелькать, головы не высовывать. Снайпер никуда не делся. Он ждал, и мы стали ждать тоже.

Себе для наблюдения я взял завал с перекрученными балками. Гришке достался обрушенный дальний цех, Алие – битая крыша административной конторы. Залегли в разных местах, в неприметных проломах, у каждого винтовка под боком. Пока только смотрели через оптику биноклей и перископа. Тщательно замаскировались, затемнив лица сажей, чтобы светлая кожа не маячила в проёмах, не давала ровного, контрастного пятна. Силуэт головы ломали иначе – отрезками ткани, нашитыми на самодельных капюшонах, да глубиной укрытия.

Дым от догорающих машин ветер таскал по полю боя из стороны в сторону. Обзор то открывался, то весь наглухо затягивался серой пеленой.

Час тянулся за часом. Глаз уставал держать один и тот же кусок развалин, начинал придумывать движение там, где его не было, и приходилось силой возвращать его к делу: наблюдать последовательно полосу за полосой, не цепляясь за одну точку. Снайпер, если он и вправду сидел где‑то там, был очень терпелив. Чувствуется, что профессионал, а не просто марксман. В такой дуэли выигрывает только тот, у кого выдержка крепче.

Разутый танк без гусеницы стоял ближе всех, боком ко мне. На него я поначалу и не глядел: чего там высматривать, у мёртвой машины? Гришка видел его с другого края. И вот он подобрался ко мне сзади, тихо и аккуратно подполз. Не оборачиваясь, я приметил его по сопению.