Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 177
Я покачал головой.
– Немцы этот «гробик» сами давно знают. Первым делом туда и посмотрят. Не лезь.
– Так я же высовываться не буду… Я залягу, никто и не поймет…
– Подумаем, – сказал я, чтобы отвязался, и передал перископ Алие. – Посмотри. Где бы ты искала немецкого стрелка?
Алия смотрела долго, чуть поворачивая трубу.
– Мест много, – сказала она, наконец. – Вон за той насыпью можно лежать. Или воронка перед рельсами большая. Или выбитые окна дальнего цеха, любое из них. А ещё крыша: вон там, где балки завалились, под ними целый шатёр образовался.
– Согласен, молодец, – кивнул я. – Перечисленное всё для вражеской лёжки годится.
Сзади нас переминался Зубов: он слушал этот разговор с самого начала, и терпение его кончалось.
– Так, товарищи снайперы, – просипел он. – Это что же получается: фриц может быть нигде и везде. А нам‑то что делать?
– Не торопите нас, товарищ лейтенант. Работаем. Постараемся выманить.
– А может… – Зубов сдвинул шапку на затылок, – может, атакой его спровоцировать? Хотя нет. – Он сам себе махнул рукой. – Приказ у меня: держать цех. Оно, конечно, продвинься мы хоть немного дальше, командование бы только спасибо сказало, но…
– Под пулемёты лезть, чтобы выяснить, откуда снайпер стрелять станет – идея не очень хорошая, – сказал я. – А в грохоте атаки мы его выстрел и не засечем. Тут надо иначе. Наше преимущество, товарищ лейтенант, в том, что немецкий стрелок пока не знает, что против него вышел другой снайпер. Пока он нас не ждёт, у нас есть это преимущество.
– Это хорошо… Вот только скажите, долго вы с ним разбираться будете?
– По времени заранее не скажу. Пока только наблюдаем.
Он озадаченно потёр затылок под шапкой. Видно было: когда ему сообщили, что придёт опытная снайперская группа, он решил, что группа эта за час‑два управится с немецкими стрелками, пришли, выстрелили, и дело с концом. Зубов привык решать всё огнём, броском, стремительной атакой и гранатой. А то, что снайпер большую часть своей войны лежит и смотрит, а стреляет один раз, ему, наверное, никто не рассказывал.
Пока не стемнело, я определил каждому из нас по три стрелковые щели, разнесённые вдоль стены шагов на пятнадцать, с проходом между заводских станин. Бронебойщики тем временем обживали свои позиции, и я приметил: землю перед дульными тормозами, специальными наконечниками для уменьшения отдачи, они щедро сбрызнули водой из котелков, чтобы выстрел не поднимал пыли и не выдавал ружья.
Договорить с Зубовым нам не дали.
– Танки! – заорал вдруг наблюдатель у высокого пролома. – Товарищ лейтенант, танки!
Зубов метнулся к нему, вскинул бинокль и стал считать вслух, и с каждым числом голос его делался всё злее:
– Раз… два… три… твою мать… четыре. Пять! Рота, к бою! Бронебойщики, по местам! Подпустить сотни на полторы, издалека их броню не возьмёшь! В лоб не бейте, либо по гусеницам или по смотровой щели, а лучше ждите, пока бортом повернётся! И слушай сюда: головного не трогать, пока второй в горловину не втянется! Пусть влезут поглубже!
Цех ожил разом: затопали, залязгали, потащили ящики. Я отставил перископ, пять танков в поле его зрения всё равно не помещались разом, и осторожно выглянул в проём, держась в глубине тени.
Между дымящимися корпусами соседних цехов, переваливаясь на камнях и обломках, по‑хозяйски выползали немецкие танки. В центре города, в жилых кварталах, бронетехника вязла в развалинах, а здесь, на больших заводских территориях, для неё кое‑где оставались проходы, и немцы именно тут делали ставку на броню. Пехота же их держалась за танками, перебегая от укрытия к укрытию.
– На нас идут, – сказал рядом немолодой бронебойщик, поправляя на кирпичном завале своё длинное, в два метра, однозарядное ружьё Дегтярёва. Второй номер, совсем парнишка, пристраивал сбоку сумку с патронами. – У головной, глядь, лоб усилен, плиту наварили. В лоб не трать: только патроны изведёшь да плечо отобьёшь. А бочок у неё прежний, тридцать миллиметров. Бочок мы и прогрызём. Бочок, гусеницу, каток, ну и по щелям смотровым можно, по приборам, когда близко: ослепнет – считай, готова.
– А четвёртая, дядь Егор? Вон та, что с длинной пушкой?
– «Четвёрка»‑то? Эта злее будет. Пушка у ней длинная, дальше и пуще прежней бьёт. А борт что, такой же худой, – вдруг усмехнулся он, но в напряжении перед боем вышел почти оскал. – Все они с бортов худые, на том и стоим. Одно помни, Сеня! Под острым углом не бей, срикошетит. Жди, пока бочком к тебе повернётся.
Я тоже слушал и даже кивал про себя – наука от бронебойщика была верная.
– Григорий! – окликнул я. – К стрельбе приготовиться. Напоминаю: один выстрел – и сразу смена позиции. Наступление наверняка прикрывают снайперы.
– Есть после выстрела менять позицию! – отозвался Гришка и пристроил винтовку в пролом у самого пола.
Алия легла в стороне, за станиной, и уже целилась через открытый прицел своей трёхлинейки. Здесь снайперское снаряжение ей было бы и без пользы.
– Без команды не стрелять! – сипел Зубов, пробегая вдоль проёмов. – Ждём! Пусть подойдут!
– Эх, вовремя я в кожух водички долил, – бормотал где‑то сбоку пулемётчик, поправляя ленту у «максима». – Сейчас встретим гостей…
Зубов уже сипел новую команду:
– Архипов! Федосеенко! Жмых! Разбирайте бутылки! Аккуратно, братцы! Ящик сюда ставьте!
К проёмам осторожно поволокли ящик, из которого торчали горлышки бутылок с зажигательной смесью, плотно закупоренные и даже залитые сургучом. Бойцы разбирали их бережно, как берут яйца из курятника, и рассовывали по нишам в кладке.
– Ка эс, – уважительно сказал Гришкин сосед, автоматчик. – Ты её не стукни и горлышко не повреди. Фосфорная дрянь: пока закупорена – безопасная и тихая, а воздуха глотнёт – сама займётся, ей ни спички, ни фитиля не надо. И водой её потом не возьмёшь, только землёй тушить или песком, и то сразу не получится.
– А чего она «КС»? – спросил парнишка, второй номер.
– Кто говорит, по фамилии изобретателя – Кошкина Смесь. А кто говорит – «коньяк старый». Нам какая разница: нам ее не пить, лишь бы горело. Только в танк швырять с умом надо, в лоб толку мало. Кидай на корму, на решётку, где мотор сидит. Затечёт под жалюзи – может до моторного добраться, там бензин, там масло.
Танки тем временем подошли уже так, что стал слышен дробный, вибрирующий лязг гусениц и низкий, утробный гул моторов. Земля под цехом мелко дрожала. Головная машина, обходя обгорелый остов мертвого собрата у входа в горловину, довернула вправо, протиснулась между ним и насыпью и на несколько долгих секунд подставила нам левый борт. За ней, след в след, уже втягивалась вторая, третья поджимала сзади: слева их не пускал обвал, справа насыпь, и другой дороги здесь не было.
– Огонь! – сорванным голосом закричал Зубов. – Рота, огонь! Бронебойщики, стреляйте по готовности!
Первым длинно ударил «максим». Затрещали автоматы, захлопали винтовки. Немецкая пехота, что и вправду шла за танками, теперь залегла, откатилась за обломки и стала огрызаться оттуда. Из‑за вагонеток ударил в ответ немецкий ручной пулемёт, прострочил пролом и прижал к полу один из наших расчётов.
Первым из нас троих выстрелил Гришка.
– Ах, чёрт! – Он откатился от пролома в глубину цеха, к запасной позиции. – Промазал, кажись!
– Не торопись! – сказал я громко, не отрываясь от своего сектора. – Бегущего не лови. Жди, когда остановится или замедлится. Веди его стволом и жми, не останавливая. После выстрела – сразу назад.
– Понял!
«Эх, не успел я доучить в спокойных условиях, – мелькнуло у меня. – По движущимся целям на курсах мы так досконально и не поработали. Вот и наверстываем прямо в бою».
Рядом бухнула трёхлинейка Алии.
– Попала? – спросил я.
– Да.
Она передёрнула затвор и снова прицелилась.
– Куда? – сказал я. – Ты снайпер. Помни правила. Назад!
– Так бой же, товарищ Сотников. Тут все стреляют.