Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 176

– Прости, Хайнц… – Рудольф суетливо подхватил опустевшее ведро и поставил его на место. – Я не заметил… я сейчас всё…

– Не прикасайся ко мне!

Конвоиры у окна расхохотались в голос. Второй, сплюнув, философски заметил:

– Свинарник он и есть свинарник. Уходим, а? Дышать здесь нечем.

– Минуту, – процедил Мозер.

Он не ушёл. Зажав нос, он присел на корточки у края лаза, и посветил вниз ещё раз. Луч фонаря пополз по погребу по корзинам, Тряпьё так и лежало на досках, мокрое и серое. И казалось одинаковым. Рудольф стоял и не дышал.

Луч прополз в третий раз. Остановился на изголовье, где у Федотова была подушка. Недолго подрожал. И погас.

– Идём, – сказал Мозер и поднялся, брезгливо отряхивая колени, к которым на самом деле ничего не пристало. – Здесь больше нечего делать.

Он выскочил первым.

Во дворе конвоиры закурили, уже никуда не торопясь.

– Я свободен? – спросил Рудольф.

– А чего с тобой делать? – Первый пожал плечами. – Насчёт тебя отдельных указаний не было. Было указание проверить дом, куда ты ходишь. Дом проверили, всё чисто, так и доложим.

Второй конвоир, тот, что помоложе, оглянулся на Мозера, стоявшего поодаль у калитки, и вдруг шагнул ближе к Рудольфу. Понизив голос, тихо проговорил:

– Эй, парень. Мой тебе совет: пореже попадайся на глаза офицерам, когда ходишь к русским. Целее будешь.

– Что?.. – Рудольф вытаращил глаза. – Я не понимаю.

– Да брось. – Конвоир похлопал его по плечу и подмигнул. – Думаешь, я не догадался? Меня ты не проведешь…

– Не понимаю, – настаивал Рудольф.

– Подружку недавно себе завёл из местных, а прикрываешься каким‑то пацаном. Ха!.. Хозяйка‑то молодая, а? – Он округлил ладони перед грудью, изобразив в воздухе женские прелести, от чего сам же и крякнул. – А?

– Ну‑у… – протянул Рудольф и тут же закивал: – Да, красивая…

– То‑то. – Конвоир перешёл на совсем уже доверительный шёпот: – Я и сам так живу, есть у меня тут одна. И ты не робей, да еще зима скоро, а с ними торговать можно: мы, вон, на всё отделение шерстяных носков у женщин выменяли. И тебе советую. За банку консервированного мяса они тебе что хочешь достанут. Можно, конечно, и так забрать, просто силой, только попробуй найди: прятать нужные вещички они мастера. А толстые носки – вещь очень нужная. Шерсть, тепло. Ты знаешь, что такое русская зима?

– Да, да, конечно, – снова закивал Рудольф и заулыбался глупой, счастливой улыбкой, которую даже не надо было играть, сама собой вылезла.

Двое кивнули на прощание и потопали к штабу. Рудольф остался у калитки вдвоём с Мозером.

Хайнц докуривал, привалившись к столбу, и щурился на него сквозь дым.

– Послушай, Руди, – сказал он. – Твоя неуклюжесть меня уже бесит. Сначала ты сломал мне прицел. Теперь облил меня помоями.

– Ну… ты же знаешь, я всегда был такой.

– Знаю. – Мозер затянулся. Светлые глаза смотрели сквозь дым не мигая. – А может, ты это всё нарочно?

– Что ты, Хайнц? – Рудольф улыбнулся и покачал головой. – Как ты мог обо мне такое подумать? С другом, и вот так!

Он сделал шаг ближе. И, продолжая улыбаться, сунул одну руку в карман шинели.

Там, в кармане, лежал складной нож швейцарской работы: два разных лезвия да консервный ключ, потёртые накладки рукояти сделаны из орехового дерева. Его подарили Рудольфу в гумракском госпитале: весёлого раненого с их палаты отправляли домой, в Германию, без ноги, и тот на прощание раздавал имущество, которое ему больше не могло пригодиться. «По глазам вижу, Фогель, что ты будешь драться за Германию до последнего, – сказал безногий. – Держи. Не кинжал, конечно, но вещь очень полезная».

Другого оружия у Рудольфа не было: карабин остался в штабе, у стены той комнаты. А у складника сперва нужно было вытянуть короткий клинок из щели рукояти, зацепив ногтем за выемку, и только потом можно было бить.

Ладонь на рукояти вспотела.

«План дурной, – думал Рудольф, улыбаясь однокласснику. – Почти безнадёжный. Отвлечь. Показать на что‑то за его спиной. Секунды на лезвие, и…»

И тут он сам себе удивился.

Его не мучило, что перед ним Хайнц. Одноклассник, сосед по парте, с которым они когда‑то менялись марками. Его не мучило само возможное убийство. Его мучило одно: он не знал, куда именно нужно ударить коротким клинком, чтобы Хайнц не успел закричать. Крикнет – вернутся конвоиры, и тогда конец. Вот, что его мучило. Только это.

«Когда ты успел стать таким, Руди? – спросил кто‑то внутри, тихо и удивлённо. – Тебя же в школе трусом звали».

«Тогда мне нечего было терять, – ответил он сам себе. – А теперь есть кого».

Мозер смотрел на него, и в неведомой глубине светлых глаз шла какая‑то своя, невидимая работа: подозрение боролось в них с памятью о тихом мальчике с соседней парты. А перед ним стоял этот самый мальчик, повзрослевший и нескладный, и выглядел до того жалко, что подозревать в нём расчётливого вражеского агента становилось почти смешно.

– Возможно, ты и прав, – проговорил, наконец, Мозер и отвёл глаза. – Возможно, это всё просто совпадения. Однако вот что, Руди. Лучше ко мне не приближайся. И если ты ещё хоть раз что‑нибудь при мне случайно разобьёшь, я доложу господину оберст‑лейтенанту. А ты его видел. Сам понимаешь, что он может сделать. – Он бросил окурок и растёр его носком испачканного сапога. – И да. Мы с тобой не друзья. Мы просто одноклассники. Вот и давай останемся просто одноклассниками.

Рука Рудольфа в кармане медленно, палец за пальцем, отпустила рукоять ножа.

Он облегчённо выдохнул, и выдох этот можно было принять за обиду.

«Повезло тебе сегодня, одноклассник, – подумал он, глядя в знакомое с детства лицо. – Ты просто не представляешь, как ты сейчас сам себе спас жизнь».

– Да‑да, конечно, – сказал он вслух и улыбнулся. – Просто одноклассники. Я привык, Хайнц. Я ведь и в школе был немного изгоем. Меня почему‑то не все понимали.

Мозер вдруг криво усмехнулся:

– Ладно, идём уже… Скоро стемнеет, и нам выходить.

– А мне можно идти рядом с тобой? – Рудольф поднял брови. – Мы же не друзья.

– Чужие люди тоже могут ходить рядом, – хохотнул Мозер. – И даже разговаривать.

И они пошли рядом: два одноклассника, два чужих человека, стрелок особой группы и караульный со складным ножом в кармане шинели.

– Ты сказал, скоро вам выходить, – будто из любопытства поинтересовался Рудольф. – Хм… не пойму… Куда и зачем уходить в ночь? А, вот я болван! Я понял… вы же снайперы. Расскажешь? Интересная все‑таки у вас служба, не то что у меня – в коридоре стоять…

Утром мы выдвинулись в один из заводских цехов, возле которого поднималась та самая кирпичная башня с наблюдательным пунктом, а здесь держала оборону изрядно поредевшая стрелковая рота: около тридцати активных штыков, пулемётный расчёт со станковым «максимом», взвод автоматчиков да приданное отделение бронебойщиков с противотанковыми ружьями. Начальствовал над всем гарнизоном цеха лейтенант Зубов, жилистый и невысокий, с сиплым, словно простуженным голосом.

Я устроился в узком разломе стены цеха и долго разглядывал местность в перископ, осматривая сектор за сектором. Кругом громоздились разбитые строения, в соседних цехах чернели пробитые бреши, осыпавшиеся пролеты. Впереди лежала искорёженная железнодорожная ветка с опрокинутыми, опустошёнными вагонетками. За вагонетками двор сжимался: слева его подпирал обвал рухнувшей кирпичной пристройки, справа насыпь, и между ними оставалась горловина метров в двадцать шириной. А у самого входа в горловину, чуть правее, возвышался сгоревший немецкий танк с покосившейся башней. Танк сидел в земле накрепко и съедал у прохода ещё добрый кусок.

– Под танком бы устроиться, оглядеться, – сказал Гришка, сопя у меня над ухом. – Оттуда шибче видно. Броня, опять же.