Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 173

А ещё для Рудольфа страшнее было другое. На него ведь рассчитывали. Он обещал Татьяне помогать… И какой из него теперь помощник, если его схватят из‑за собственной неосторожности?

«Дурень ты, Руди, дурень», – шагая, казнил он себя.

«А ты не раскисай, – тут же возражал в голове другой голос, его разум, на удивление спокойный и рассудительный, совсем не как раньше. – Ну и что, у дверей застукали. Ну, оптический прицел разбил. Ну, рапорт написал на снайпера. Так он же вправду подставил тебя под пулю, тут и трибунал был бы на твоей стороне. У них ничего на тебя нет, дорогой Руди. И не будет, если сам не дашь им зацепку. Всё зависит только от тебя. Вот только… куда же он ведёт?»

Рудольф ждал, что его поведут в комендатуру, а то и сразу сдадут жандармам, а уж от жандармов дорога известная – в тайную полевую полицию, откуда редко кто возвращался. Однако Рейнгардт свернул на лестницу и спустился этажом ниже, туда, где квартировали его стрелки. Рудольф знал эту комнату: уже выяснил, где разместили недавно прибывшую снайперскую группу, и даже пытался однажды проникнуть в их комнату, под предлогом того, чтобы навестить одноклассника, раз служить теперь вместе, рядом, да Мозер тогда отговаривался занятостью. Но Рудольф понимал, что теперь одноклассник его к себе не подпустит…

Остановились перед той самой дверью, за ней даже слышен был какой‑то преувеличенно бодрый голос Мозера. Рудольф выдохнул было с облегчением. И, как выяснилось через минуту, рано обрадовался.

В комнате было четверо. При виде командира стрелки поднялись: совсем взрослый обер‑ефрейтор с загорелым лицом егеря, ровесник Хайнц, темноглазый ефрейтор со странной выправкой и пожилой фельдфебель с журналом в руках.

– Карабин к стене, – бросил Рейнгардт через плечо. – И выверните карманы. На стол.

Рудольф подчинился. На стол легли спички, огрызок карандаша, носовой платок и сухарь в бумаге.

– Сухарь? – Рейнгардт приподнял бровь. – Вас плохо кормят, Фогель?

– Это… для… мальчишки, господин оберст‑лейтенант. Который сапоги чистит. Слишком много ему, если платить пфеннигами, русские не заслуживают такой щедрости. Хватит и сухаря… – выкрутился Рудольф и даже улыбнулся.

– Подойдите сюда, – Рейнгардт взял его за плечо, вывел на середину комнаты и отступил, выставляя, точно экспонат для музея. – Посмотрите внимательно, господа, на этого рядового. Это Рудольф Фогель. Что вы можете о нём сказать? Расскажите мне сейчас всё, что показалось вам необычным. Считайте это внезапным занятием на наблюдательность и внимательность. Говорите, я слушаю.

Стало тихо. Рудольф стоял посреди комнаты, и четыре пары глаз осматривали его, как зверушку во Франкфуртском зоологическом саду.

Первым не выдержал Мозер.

– Господин оберст‑лейтенант, простите… к чему такие вопросы? Вы же знаете, что оптический прицел мне повредил он, но это моя оплошность, я сам передал ему карабин. Я уже поплатился за этот проступок, новый прицел хуже прежнего…

– Это всё лирика, Мозер, – оборвал Рейнгардт, не повышая голоса. – Я повторяю вопрос: что вы замечали за ним странного? Начнём с вас, Ростовцев.

Темноглазый ефрейтор поглядел на Рудольфа очень внимательно, будто и вправду что‑то знал.

«Типичный немец, – подумал Ростовцев. – Молодой, тощий, и выглядит для здешних мест совсем неопытным, необстрелянным. И, наверное, трус, каких поискать: вон как глаза таращит, а кадык ходит вверх‑вниз. Но раз командир спрашивает, значит, нужно что‑то ответить. Придётся плясать под его дудку».

– Господин оберст‑лейтенант, – проговорил он. – У него слишком чистые сапоги.

– Что? – не сразу понял Рейнгардт.

– Сапоги, – Ростовцев кивнул Рудольфу на ноги. – Их чистили сегодня утром. И вчера тоже. Я обращаю внимание на обувь, привычка. По здешней грязи так может ходить только человек, которому чистят сапоги чаще чем раз в день.

– Но это не запрещено, и… – начал было Рейнгардт, и вдруг глаза его сузились. – А ведь верно, Ростовцев. Очень наблюдательно с вашей стороны. Он же не сам их чистит, ему их натирает русский мальчишка. Тот, что прислуживает при штабе с щётками и ящиком. Я тоже видел их вместе во дворе.

Рудольф почувствовал, как между лопаток пополз холодок.

– Дальше, – сказал Рейнгардт. – Кесслер, ваша очередь…

Обер‑ефрейтор нахмурился стал говорить, будто припоминая:

– Я заметил, что после смены караула рядовой не уходит сразу в казарму. Казарма к западу от штаба. Он же сворачивает на север, в сторону жилых кварталов. Я видел это дважды, еще когда мы только сюда прибыли. Это было…

И Кесслер назвал даже точные даты.

– Вы запоминаете даты чужих прогулок?

– Я лесничий, господин оберст‑лейтенант. Привычка вести учёт у меня с ранней юности.

– Я просто решил пройтись… – начал было Рудольф.

– Молчать, – походя выговорил Рейнгардт, словно приказал собаке «сидеть». – Продолжайте.

– И ещё, – добавил Кесслер. – В комендантской роте при мне говорили: он охотно меняется нарядами. Берёт себе посты, всегда те, что в самом штабе.

– Это чтобы рана… у меня ранение, в штабе сухо и… – Голос Рудольфа сел на середине фразы.

Рейнгардт даже не повернул головы.

– Хаас?

Пожилой фельдфебель поднял от журнала спокойные, выцветшие глаза и посмотрел на Рудольфа долгим взглядом, от которого тому стало немного жутко.

– Мелочь, господин оберст‑лейтенант. Уликой не назову, а сказать скажу. Когда мимо штаба ведут пленных русских, солдаты во дворе обычно оборачиваются: для молодых это зрелище. А этот единственный отвернулся. И так каждый раз. Будто они голые и ему совестно смотреть.

В комнате стало тихо. А Мозер переводил взгляд с одного на другого и бледнел, будто «судили» его самого.

– Подведём итог занятия, – сказал Рейнгардт, и в голосе его послышалась некая весёлость. – Итого, господа: перед нами рядовой, которому чистит сапоги русский мальчишка, который после службы гуляет в развалинах, который меняется нарядами и которому неприятно смотреть на пленных. Отличная работа, господа. Наблюдательность у вас есть. Занятие окончено.

Стрелки заулыбались, радуясь, что в этот раз угодили своему командиру. Рейнгардт умел превратить в упражнение даже случайную встречу. Кесслер усмехнулся в сторону, Ростовцев зевнул, ему было наплевать на этого немного странного немца.

«Они, наверное, так шутят, тренируются – успокаивал себя Рудольф, но почему‑то от этого сделалось только страшнее. – Для них это упражнение. Но… если бы они знали, насколько они правы. Насколько они все чертовски правы».

А Рейнгардт повернулся к нему, и весёлость из голоса исчезла разом.

– Ну а теперь, Фогель, вы. Что скажете в своё оправдание? Почему вы водите знакомство с русскими? Куда вы ходите после смены, когда обязаны возвращаться в расположение роты?

– Я… расхаживаю тело, мне рекомендовано врачом, а после часов стояний на посту… господин оберст‑лейтенант.

– Здесь не место для прогулок. Здесь фронт. – Рейнгардт подошёл на шаг. – Я готов поспорить, что вы наведываетесь к тому мальчугану. Я прав?

Отпираться было бессмысленно: начнёшь отпираться, возьмутся за мальчишку, а уж из него вытрясут всё. Значит, отрицать нельзя. И надо говорить правду. Ту правду, которую можно сказать. Думай, Руди, думай…

– Д‑да, – после небольшой паузы, наконец, выдавил Рудольф. – Вы правы, господин оберст‑лейтенант.

Брови Рейнгардта чуть приподнялись, он ожидал вранья.

– У меня был младший брат, – говорил Рудольф, и голос его выравнивался с каждым словом, потому что половина сказанного была правдой, а правду говорить всегда легче. – Еще в том возрасте, что и этот мальчишка теперь, он умер от дифтерии, ему было двенадцать. А этот мальчишка… он очень на него похож. Очень. Как две капли воды: и челка, и смотрит так же, исподлобья. Я знаю, что это глупо, он же русский. Я просто разговариваю с ним иногда. Отдаю ему сухари. Мой бедный Людвиг… Мне так его не хватает…

В комнате молчали. Мозер смотрел на Рудольфа во все глаза: про брата он помнил ещё со школы.