Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 174

– Он говорит правду, господин оберст‑лейтенант, – вступился тот. – Я помню Людвига. Хороший был парнишка, жаль его.

– Он и вправду похож на того русского?

– Да, – не моргнув, соврал Мозер.

– Что ж, – проговорил, наконец, Рейнгардт. – Сентиментальность – ещё не государственная измена. Ничего предосудительного я в этом пока не вижу. Но мы это проверим. – Он помолчал и добавил, глядя Рудольфу в глаза: – В жандармерию я вас пока не передаю, Фогель. Рассудите сами: если вы просто сентиментальный дурак, незачем поднимать шум, – Он повернулся: – Кесслер. Приведите двоих из комендантской группы.

Кесслер вышел. Рудольф стоял посреди комнаты и считал удары собственного сердца.

Через несколько минут явились двое с автоматами, немолодые, с равнодушными лицами, разве что немного недовольные, что их выдернули по какому‑то пустяку. Рейнгардт коротко их проинструктировал:

– Рядовой покажет вам дорогу, которой он ходит по вечерам. Пройдёте её всю, до конца. Осмотрите место, куда он ходит, и всех, кого там застанете. И будьте с ним настороже.

– Слушаюсь, господин оберст‑лейтенант.

– И вот ещё что. – Рейнгардт обернулся к столу. – Хайнц. Вы пойдёте с ними.

Мозер вытаращился на командира:

– Я? Зачем, господин оберст‑лейтенант?

– Затем, что вы его старый товарищ. – Рейнгардт смотрел на ефрейтора не мигая. – Если ваш одноклассник вздумает выкинуть какие‑либо глупости, вы сумеете его убедить не делать их. Любым способом. Даже если для этого придётся пустить ему пулю в лоб. – Он выждал. Мозер молчал. – Что вы молчите, Мозер? Это приказ…

Мозер сглотнул. Кадык у него дёрнулся точно так же, как минуту назад у Рудольфа.

– Яволь, господин оберст‑лейтенант.

– Хорошо. Карабин рядового останется здесь.

Карабин так и стоял у стены, куда Рудольф поставил его при входе, и теперь между ним и оружием встали враги. Без оружейного ремня на плече было легко и одновременно страшно. Его взяли под конвой, и вчетвером они вышли из штаба в серый остаток дня.

Шли молча. Даже Мозер не проронил ни слова. А Рудольф показывал дорогу и молился.

«Андрюшка, – неслышно в мыслях уговаривал зачем‑то он, шагая перед автоматчиками. – Ты же умный мальчишка, ты же всё сделал, как приказал тот раненый разведчик. Кровь с досок затер. Бинты сжёг. Лишнюю кружку и миску помыл и убрал. Подпол стоит нежилой, и там теперь, надеюсь, нет и следов человека, что провел в тиши долгие дни… Пожалуйста, пусть так и будет».

Кому он всё это про себя говорил, он и сам не знал. На Мозера он не смотрел, глядел только под ноги, и думал, думал. Словно от того, что он всё это перечислит и молча повторит, что‑то может измениться. Но нет… Но в доме ничего нет, и…

И тут его будто током ударило.

Матрас! Ватный матрас, на котором лежал раненый, продавленный и старый. Про матрас разговора не было. Лежит ли он там до сих пор, храня вмятину от человеческого тела и пятна крови? Такой матрас в нежилом подполе – верный смертный приговор.

Рудольф похолодел и сбился с шага. Автоматчик слева покосился на него, и пришлось сделать вид, что подвернулась на камнях и осколках кирпича нога.

Рудольф вдруг с тоской вспомнил про гранату. Русская, овальная, похожая на маленький ананас без хвостика, она лежала у него в казарме под подушкой, и сейчас он пожалел, что не носил её с собой. Не для того, чтобы спастись: если всё откроется, спасения уже не будет. А для того, чтобы в самую последнюю минуту забрать с собой всех троих и не дать им дойти до домика Марфы.

И снова он поймал себя на том, что смерти не боится. Боялся Рудольф Фогель теперь одного: подвести тех, кого с недавних пор про себя называл товарищами.

Впереди, за развалинами, уже виднелся дом Марфы.

До полкового КП, прилично ориентируясь в бескрайнем море заводских развалин, красноармеец‑проводник довёл нас по кромешной темноте за пару часов с небольшим.

Заводские районы Сталинграда представляли собой огромные территории, утыканные цехами, административными строениями, складами и железнодорожными полустанками. Это были не просто заводы, это были целые посёлки, в которых нашлось место также и жилым баракам для рабочих. Огромная полуразрушенная территория, за которую теперь стояли насмерть.

Несмотря на ночь, командир полка встретил нас на ногах, хоть и уставшим. Завидев снайперов, заметно обрадовался, это было видно по закопченному лицу, хотя улыбались у него одни глаза. Командир перешел сразу к делу: развернул карту‑полуверстку, а поверх неё положил самодельную схему заводского района на полупрозрачной кальке, уже довольно густо испещрённой пометками.

– Обстановка такая, товарищи снайпера. Немецкие стрелки держат эту часть и эту… связных бьют, наблюдателей, сапёров к линии не подпускают. Пехоте не дают высунуться тоже. Из штаба армии задачу вам уже поставили, а я теперь вам все уточню, я ближе здесь, а они там. В общем, начинать нужно не с оврага, а вот отсюда. – Палец его лёг на схему. – Башня у завода. Там наш наблюдательный пункт… был… Потому как немецкие стрелки выщёлкивают корректировщиков артиллерии. Гнездо у них где‑то у башни, неподалеку. Ну, метров триста, не больше. Снимете их там – и весь район свободнее задышит. Сможем накрыть немцев артиллерией по наводке. Вопросы по заданию есть?

– По заданию – нет, – ответил я. – Но вопрос имеется по оружию. Снайперской винтовки для красноармейца Валиевой в полку не найдётся?

– Что же вы за снайперы такие, без оружия? – свел брови‑щеточки комполка.

Я немного удивился – или он не знает всех деталей?

– Нам, вроде, обещано было… Красноармеец Валиева, это ее первый бой.

– А говорили, опытных пришлют, – устало вздохнул командир и развёл руками. – Чего нет, того нет… Опять тыловики все перепутали. Я свяжусь с дивизией, постараюсь, но обещать не буду.

Алия стояла ровно, только губы сжала и молчала. Я повернулся к ней.

– Ничего. Раз мы пришли охотиться на снайперов, что‑нибудь раздобудем. Пока побудешь, так сказать, в нашем снайперском резерве.

Девушка смолчала, но я видел, как ей хотелось возразить. Даже покраснела Алия, но при всех сдержалась.

Когда мы вышли из КП и остались на время втроем, Алия, наконец, выпалила:

– Я не хочу в резерве! Я сюда пришла воевать!..

– Если мы говорим конкретно по башне, тут работа на двоих, – спокойно сказал я. – А ты будешь воевать. Глазами только… наблюдать. Для снайпера это половина дела, если не больше.

Она промолчала, но по лицу было видно, что не согласилась, а только подчинилась.

По темноте до батареи нас довёл связной. Подступы к ней держал взвод моряков, и у пролома заводской стены из темноты окликнули вполголоса.

– Стой. Кто идёт?

– Свои.

– Свои все на том берегу, – хмыкнула темнота. – Пароль.

– Ландыш, – проговорил связной.

Из‑за бетонной глыбы выступил широкоплечий моряк с автоматом, оглядел нас, задержался взглядом на чехле моей Светки и посторонился.

– Снайпера, что ль? Проходите. Заждались вас тут. Который день как на похоронах живём.

Командный пункт батареи разместился глубоко, в старом заводском подвале с толстостенными сводами. Наверху бухало, а здесь стояла глуховатая тишина: артиллерийские обстрелы доходили сюда не различимыми раскатами, а слитным нутряным гулом, пулемётов же и вовсе было не почти не слыхать, только щелчки от наших. Хорошо окопалась артиллерия, ничего не скажешь.

Комбат поднялся нам навстречу: старший лейтенант, широкий и чубатый, с руками молотобойца, по фамилии Черкасов. Про него и его людей я слышал ещё на левом берегу: газетчики дивизионки прозвали их истребителями танков.

– Снайпера! – обрадовался он так, будто мы ему родня с довоенных времён, и сгрёб меня за плечи. – Ну, слава богу. Садитесь, орлы… кхм… и вы тоже, – скосил он взгляд на Алию. – Сперва к столу, а разговор потом. У нас без ужина серьезных разговоров не ведут. Хоть и не каждый день поужинать приходится. Но сегодня есть харч.