Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 171

– Пли, – повторил Чуйков. – Отцы и деды наши так стреляли.

– И, если разрешаете, ещё последнее. Вся тяжесть боя лежит на роте и батальоне, а миномёты – в дивизии, пушки в полку. Ротный видит цель перед собой, а достать её нечем: своего огня у роты нет. Я бы предложил, отдать, так сказать, огонь «вниз». Роте свои три «полтинника», батальону восемьдесят вторые миномёты да пару сорокапяток, полку сто двадцатые. Пехота без огня обречена на слабость, сколько бы геройства в ней ни было.

Я замолчал. В блиндаже стало тихо, только стрекотал телефон да скрёб о листки карандаш адъютанта, что сидел в углу.

– Вот ведь… Об этом и я думал, – сказал наконец Чуйков. – Который месяц размышлял, но как‑то кусками. А ты вон как: сложил всё вместе, будто с полки снял. – Тяжёлый взгляд его не смягчился, видимо, генерал всегда был в одной поре. – Это ты всё про степь рассказал, товарищ ефрейтор, про чистое поле. А у меня сейчас город.

– В городе – тем более, товарищ командующий. В городе цепь не живёт вовсе. Тут эффективно воюет малая штурмовая группа: пять‑шесть человек, небольшой запас гранат, автомат хотя бы у двоих. Гранату в окно, самим следом, дом брать не сразу, а по этажам, а когда взял – тут же садись в оборону, потому что немец обязательно придёт возвращать позицию. Но вы это уже и сами знаете. Были от вас указания, воевать малыми ударными группами.

– Малые группы… – Чуйков прищурился. – Да…. Так лучше, уже меняем тактику, – он побарабанил забинтованными пальцами по столу. – А вот про эшелонированное построение, про залп и про миномёты «вниз» – дельно сказал. – И повернулся к углу, где сидел адъютант: – Записал?

Тот мигом вскинулся.

– Не успел, товарищ генерал‑лейтенант.

– Плохо.

– Запомнил, товарищ командующий…

– Запомнил он… Пиши давай.

Чуйков снова повернулся к нам.

– Теперь слушай задачу.

Забинтованный палец лёг на карту.

– Обстановка такая. Тракторный мы потеряли, немец вышел к Волге и жмёт с севера. У заводов «Баррикады» и «Красного Октября» стоим и дальше стоять будем. Но вот тут, в овраге между заводами, засели немецкие снайперы. Работают парой, а может, и не одной. Бьют наших связных и наблюдателей, сапёров к линии не подпускают. Днём вообще через горловину не пройти. Участок слепнет и глохнет. Пойдёте туда. Поступите в распоряжение командира полка, что держит стык у оврага. Задача одна: найти и ликвидировать немецких снайперов. Сроку не ставлю, такую работу по часам не делают. Но помни, что каждый день их охоты стоит мне людей. Советских бойцов, – он помолчал. – И себя береги, Сотников, и людей своих. Мне нужен живой снайпер, а не очередная фамилия в донесении о потерях.

– Есть найти и ликвидировать, – коротко ответил я.

– Вопросы?

– Один. Что о них известно?

– Места, время, направления выстрелов – всё у командира полка, разберёшься на месте, на то ты и снайпер. – Чуйков глянул на часы. – Скоро рассвет. Завтра отдыхать. Выход следующим вечером, как совсем стемнеет.

– Ясно.

Чуйков повернулся к адъютанту:

– Определи их пока к сапёрам в землянку. Пусть потеснятся и накормят.

– Есть, – отозвался адъютант.

– Иди, Сотников, – сказал Чуйков уже снова склонившись над картой. – И помни, что я сказал: лучший снайпер – это тот, который остался живым.

После трудного пути отсыпались мы до полудня, а под вечер в землянке у сапёров стало людно и тепло.

Землянка была обустроена метрах в трёхстах от командного пункта, в той же береговой круче. Отделение сапёров, которое крепило наши позиции, обжилось по‑хозяйски, соорудили печку и нары вдоль стен. Старшим у них был пожилой сержант, которого все звали Митричем – неторопливый мужик с густыми, слегка подпалеными усами и руками в старых шрамах.

Первым делом я оценил печку. Сапёры смастерили её из железной бочки, и дымоход вывели в сторону: прокопали канавку, уложили в неё колена из листового железа и обломков труб, присыпали землёй и вывели дым под развалины, метров за двадцать от жилища. Дым там расползался по низу, между камнями, и сверху его было не видно.

– Грамотно, – сказал я.

– Печка у нас не первая, – степенно отозвался Митрич. – С прежнего места кочует, так что наука совсем не новая. Приходится изворачиваться, дымок для немца – первое приглашение к обстрелу.

На печке доходил котёл с варевом, и пахло из него так, что Гришка то и дело сглатывал слюнки.

– Это что ж у вас, товарищи сапёры?

– Уха, – сказал Митрич. – Из осетринки.

– Ого!

– Волга рядом, моряк. Осётр в ней пока не перевёлся, даром что война.

Рыбу, как выяснилось, добывали своим, сапёрным способом. Молодой боец с готовностью объяснил весь «рецепт» рыбалки: шашка тола в двести граммов, капсюль‑детонатор да кусок бикфордова шнура.

– Шнур, он и под водой горит, на то и бикфордов, – рассказывал он. – Булькнул, обождал, а после только собирай, что кверху брюхом всплыло. А после хорошей бомбёжки и шашки не надо: немец за нас отглушит, а мы подбираем.

– Перевод боеприпасов, – авторитетно сказал Гришка. – Тол на рыбу.

– А ты не ешь, – миролюбиво согласился Митрич. – Тебе, что ль, ушицы не наливать?

– Я такого не говорил, – быстро сказал Гришка.

Расселись у печки. Алие сапёры без сговора устроили лучшее место, у самого тепла: один подвинулся, другой подстелил на нары плащ‑палатку, а молодой, что рассказывал про шашки, налил ей первой и выбрал в котле кусок пожирнее. Саперы поглядывали на девушку, и каждый норовил ей угодить.

Гришка вдруг не выдержал.

– Товарищи сапёры, – сказал он, отставив кружку. – Это боец. Красноармеец Валиева. Снайпер, между прочим, а не барышня для ваших ухаживаний.

– Тю… Какие ухаживания? – подмигнул молодой. – Уха у нас добрая!.. Такой раньше и не пробовали, небось…

– Знаю я вашу уху, – бурчал потихоньку Демидов.

– А сам‑то, морячок, – Митрич усмехнулся в усы, – второй кусок ей в котелок с чего подкладываешь?

Алия ничего на это не сказала. Только уткнулась в кружку с чаем, но ее улыбку мы все разглядели.

Уха была царская, горячая и с дымком. Ели с аппетитом, молча, и на короткое время война отодвинулась за землянку, в темноту, где изредка бухало и стучало.

Алия поблагодарила за ужин, один из бойцов что‑то напевал, девушка подпела вполголоса под настроение. И вышло у нее очень мелодично.

Потом Митрич отставил котелок, огладил усы и вдруг сказал:

– Дочка. А спела бы ты нам чего сама. Голос у тебя, слыхать по разговору, должон хороший быть.

Алия смутилась, глянула на меня, будто спрашивая разрешения. Я пожал плечами, мол, дело твое. Но я и сам бы послушал песни. Музыкант я или кто…

Она помолчала, собираясь, опустила глаза и запела на своем языке. Мелодия была протяжная, и казалось, будто ей тысяча лет.

В землянке стало совсем тихо. Молодой сапёр замер с кружкой на весу, боясь пошевелиться. Митрич глядел на печку, и красные отсветы ходили по его лицу. Гришка сначала таращился на Алию так, будто впервые её увидел, потом опустил глаза и слушал уже не поднимая взгляда.

Она пела негромко, будто бы для себя, но песня лилась, что заслушаешься. Никто не понимал слов, но всем явно очень нравилось.

Едва песня кончилась, выждав только секунду для верности, все захлопали. Митрич крякнул и полез за кисетом:

– Твоя песня?

– Это Тукай, – негромко сказала Алия, будто извиняясь. – Поэт наш.

– Хороший поэт, – сказал Митрич. – Душевный.

– Наконец‑то я снова тебя вижу, друг мой! – Полковник Курт фон Лангенау поднялся из‑за стола навстречу гостю. – Я уже начал думать, что‑то случилось, Генрих. Почему так долго?

– Все по плану, Курт, – отозвался оберст‑лейтенант Рейнгардт и пожал протянутую руку. – Я готовил свою группу в условиях, приближенным к боевым.