Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 170

Он хрипло и сдавленно засмеялся, довольный собой и мышами, и мы тихо засмеялись следом в кулаки. Алия улыбалась вместе со всеми, и бояться крыс, кажется, уже забыла.

Шли ещё с полчаса, изрядно забрав к реке. Потом впереди показалась круча: высокий обрывистый берег, и в откосе угадывались входы в землянки. Огней не было вовсе, людей выдавали разве что запах махорочного дыма, приглушённые голоса да редкое звяканье металла. Мы спустились, и у подножия нас тихо окликнули.

Михалыч отозвался негромко, и из темноты выступил боец с автоматом.

– Принимай, служба, – сказал ему Михалыч. – Снайперов тебе привёл, целых и невредимых. Дальше сам, тут уже ваша земля, военная.

Он повернулся к нам, и ехидства в его глазах поубавилось.

– Ну что… стрелки… Бей его, ирода, крепче. За Царицын наш. – Он поддёрнул мешок на плече. – А мне нынче еще две группы с переправы вести.

И он шагнул в сторону и пропал между камней так, что и шагов не стало слышно. Будто городская темнота объяла, спрятала, накрыв материнской шалью, своего.

Глава 20

Из боевой характеристики

на командующего 62 армией Генерал‑лейтенанта

ЧУЙКОВА Василия Ивановича

Войска 62 Армии под командованием Генерал‑лейтенанта ЧУЙКОВА ведут упорные, беспрерывные тяжелые бои за Сталинград.

Боевые действия частей армии отличаются особым упорством и выдержкой, не смотря на численное превосходство противника в живой силе, танках и авиации.

Оперативно тактическое руководство войсками осуществляет умело и грамотно.

За период боев в районе города Сталинграда части 62 армии нанесли противнику большие потери в живой силе и технике. Только за сентябрь м‑ц с.г. уничтожено до 20 тыс. немецких солдат и офицеров…

Автоматчик проводил нас до самой землянки командного пункта, которая была врыта в береговую кручу, судя по всему, недавно: в глаза бросались свежие подпорки из бревен и досок, а под ногами похрустывали щепки. Снаружи стоял часовой с винтовкой, он посмотрел на нас бдительно и недоверчиво. Сопровождающий остановился и кивнул:

– Ожидайте, товарищи.

И нырнул за брезент полога. Через некоторое время появился.

– Оружие оставьте, – сказал он. – Караульный присмотрит, – кивнул на часового. – И проходите, товарищ командующий армией ждёт.

До последнего мне не верилось, что я лично встречусь с легендарным генералом Чуйковым, что он не переложит на своих подчинённых встречу со снайперской группой, поручив постановку им задач. Однако я ещё по той жизни, когда занимался исторической реконструкцией и читал мемуары о Великой Отечественной войне, знал, что Чуйков нередко сам непосредственно отдавал приказы личному составу. Этим он выгодно и отличался от своих коллег высшего командного состава. Этот генерал не отсиживался за вертикалью штабов, а сам говорил с бойцами: вызывал к себе снайперов, разведчиков, бронебойщиков, сам расспрашивал и сам ставил задачи. Здесь, в Сталинграде, простые бойцы его за это очень уважали.

Мы вошли всей группой, втроем. В блиндаже было просторно и тепло от самодельной печурки. Нас встретил плотный генерал с широким скуластым лицом и жёсткой шапкой волос. Кисти обеих рук у него обмотаны свежими бинтами, отчего издалека казалось, что он в белых перчатках. Я даже вспомнил, что недруги наговаривали на Чуйкова, что он якобы как белогвардейский офицер рисуется, ходит в белых перчаточках, когда на газетных снимках видели его руки. На самом деле, конечно, дело было не в этом, и теперь я только молча, внутренне, поразился, осознавая, что я знал о Чуйкове больше других. Управлять армией, защищающей Сталинград ценой жизни – дело непростое. У Чуйкова в Сталинграде на нервной почве развивалась экзема, вот врачи и бинтовали ему пальцы, чтобы в лопающиеся пузырьки не попадала пыль, нагнаивая кожу.

Рядом с генералом стояли его заместители. Честно говоря, их фамилий я не помнил.

Я доложил, как положено. Чуйков осмотрел, не торопясь, по очереди: меня, Гришку и Алию, а потом кивнул:

– Значит, вот ты какой, Сотников, молодой совсем. Кто надоумил курсы снайперские организовать?

– Никто, товарищ командующий. Само собой вышло: раненых много, а хорошо стрелять умеют единицы.

– Сам собой только сорняк растёт, – проговорил он, а потом спросил без перехода: – Вот, что Сотников… Ты в атаку ходил?

– Бывало.

– Видал, как батальон в атаку идёт?

– Видал, товарищ командующий, – негромким, но очень ровным голосом отвечал я.

– И что скажешь? – он пристально смотрел на меня, а я знал, что Василий Иванович частенько вел подобные беседы с простыми бойцами, чтобы знать, чем живёт, чем дышит подчиненный личный состав, верна ли его генеральская тактика, и, главное, что можно ещё сделать, чтобы добиться успеха совместными усилиями.

Вопрос был простой, а отвечать правду на него теперь нужно было очень осторожно, и не только из уважения к командующему: раскрываться было небезопасно, все же я обладаю обширными послезнаниями. Можно было ответить, как ожидали от меня: дерутся наши бойцы геройски, товарищ командующий. И это была бы правда. А можно было сказать то, что я знал из другой жизни, из оценки и выводов историков, которые ещё только напишут по следам вот таких атак. И такая информация сейчас очень могла бы помочь Сталинграду.

А могла сильно подставить меня, и если попадётся кто более ретивый, чем тот особист Лобанов… А, была не была!

– Можно прямо скажу, товарищ генерал‑лейтенант? Как есть…

– Криво мне и без тебя наговорят. Давай.

– Мы ходим в атаку толпой, – сказал я. – Дивизии дают полосу в километр, и она строится в затылок самой себе: два полка впереди, один сзади, в полках батальоны тоже друг другу в затылок, и так до взвода. Получается, что примерно восемь рот дерутся, а девятнадцать стоят сзади: стрелять им некуда, а немецкие мины и бомбы косят их, как литовка траву. Люди бесполезно гибнут, не сделав ни единого выстрела. Задние жмутся к передним, ряды перемешиваются, и вместо боевого порядка получается толпа, которой уже никто в отдельности не управляет. А надо всех в один эшелон, цепью, боец от бойца шесть‑восемь шагов, пулемёты и миномёты в интервалы и на фланги. И полосу дивизии давать не километр, а километра три‑четыре, чтоб огневые удары наносились по своим секторам. Если получиться надо попробовать, чтобы пехота шла в атаку за огневым валом.

Чуйков не перебивал. Только пальцы его медленно сжались на краю карты.

– Дельное замечание… Видел я это, – тяжело сказал он. – В июле, на Дону, насмотрелся. Дальше.

– Дальше – командиры. Взводный по уставу бежит впереди цепи. Первая же очередь его и снимает, потому что немецкий пулемётчик не дурак и видит, кто машет рукой. Взвод сразу остается слепым. А командир ведь не запевала, его дело видеть бой: свою цепь, соседей, куда легли пулемёты. Его место должно быть за цепью, откуда видно всё. Сохранил командира – сохранил управление. Убили командира в первую минуту – можно сказать, половину боя проиграли. Толпа редко побеждает.

Я внимательно смотрел в его темные с прозеленью глаза, будто из‑под козырька зорко глядевшие из‑под крупных бровей. Не многовато сказал? Поймёт? Примет?

– Да… И тут ты прав… У меня взводные живут неделю всего, – глухо сказал Чуйков. – Дальше.

– А ещё – залп, товарищ командующий. Из уставов выкинули команду «пли», и пехота либо молчит, либо жжёт патроны вразнобой и без толку. А залп – это сила. Залп на близком расстоянии по скученной цепи косит лучше пулемёта. По низко летящему самолёту – взводом, залпом: глядишь, и собьем. И дисциплина должна быть на уровне: рота, которая умеет по команде дать прицельный залп, и в панику не впадет, по команде остановится, не побежит. Командир одним словом собирает её в кулак, как бы цементирует.