Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 169
– Красноармейские книжки.
Мы подали. Он раскрыл мою на развороте, где в разделе о вооружении стоял вписанный ещё в полку номер винтовки, сверился с ведомостью, хмыкнул и ушёл вглубь землянки. Вернулся с двумя винтовками, и я узнал свою раньше, чем он успел повернуть её номером к свету.
«Светка»! Моя! Со щербинкой на ложе. Ремень потёрт до блеска, оптика укутана в толстую тряпицу, моими же руками укутана.
– Сверяйте номера, – сказал старшина.
Номера, конечно, сошлись. Сияющий Гришка держал свою СВТ так, будто ему вернули не винтовку, а давно потерянную родню.
– Слушайте, а как это? – не выдержал он. – Мы же их при части оставили, когда за Волгу уходили. Как они сюда‑то?.. А? Как знали…
– А вот так. – Старшина быстро сделал отметку в ведомости и развернул её к нам для подписи. – Позавчера с попутным грузом доставили, с передовой, через вашу дивизию. Как срочное. Отдельной строкой в накладной значилось: для снайперской группы ефрейтора Сотникова А. Ф., хранить до востребования, распоряжение штаба армии, – он покачал головой. – Я тут с лета сижу, всякое видал. А чтоб стволы вдогон хозяевам с передовой ехали – это в первый раз. Видать, командование про вас крепко помнит.
– Скучала? – улыбнулся я своей «Светке», прилаживая ее на плечо.
– Ух ты, моя хорошая, – поглаживал винтовку Гришка. – Не обижали тебя тут без меня?
Алия смотрела на нас во все глаза:
– Вы с ними… разговариваете?
– А ты как думала, – с достоинством ответил Гришка. – Ты, красноармеец Валиева, тоже со своей подружишься, дай срок. Винтовка снайперу родственная душа: от неё твоя жизнь зависит, а её жизнь – от тебя. Тут без разговора никак.
Снайперской винтовки для Алии на складе не нашлось. Старшина, не рассуждая, выдал с пирамиды обычную трёхлинейку:
– Получите пока эту, под запись. В полку, наверное, выдадут штатную снайперскую, эту сдадите там.
Алия взяла винтовку и взвесила в руках. Поглядела на голый ствол без оптики и молча подогнала ремень по росту.
– Не горюй, – утешил Гришка. – Старики вон с открытого прицела белке в глаз били, и ничего.
– Я не горюю, – ровно сказала Алия.
Расписались, разобрали по шесть обойм на брата, остальное велено было получить в полку, и старшина выпроводил нас на улицу.
Комендант, проходя мимо, бросил на ходу:
– Ждите здесь. Провожатый за вами сейчас придёт, Михалычем назовётся.
– А звание у него какое? – спросил Гришка.
Комендант махнул рукой и уже через два шага ворчал на кого‑то другого:
– А ты чего тут столбом встал⁈ Не видишь, люди ящики таскают, а ты на дороге торчишь! Уйди быстро, я сказал, пока прикладом не огрел!
Никакого приклада у коменданта не было, из оружия при нём висела одна кобура с пистолетом внутри, но боец шарахнулся так, будто тот и вправду уже винтовкой примерялся.
– Стой! – тут же передумал комендант. – Куда? Молодой, здоровый… Вот и помогай, раз стоишь. Ну, взяли!
И боец, вздохнув, впрягся в цепочку с ящиками. Казалось, грузу не было конца: от кромки воды под самую кручу непрерывно таскали и таскали, глухо переругиваясь в темноте, и вся эта ночная муравьиная работа шла без единого огонька.
Мы отошли чуть в сторонку и стали ждать. Гришка шёпотом досказывал своей СВТ, как ему без неё жилось.
– С винтовками разговаривают, – раздалось удивленно из темноты.
– Так то ж снайперы… – вторил ему другой голос.
– А‑а… А я уж подумал, контужены.
В это время со стороны разбитых береговых сараев к нам вышел старик.
Тулуп на нём нараспашку, а из‑под тулупа выглядывал вязаный свитер. Ушанка сидела чуть набекрень, по‑молодецки. Одет основательно, по‑зимнему уже. Ещё и шея плотно замотана бабьим клетчатым платком, а за плечом, на верёвке вместо лямки, висел тощий вещмешок. Оружия при нём не было никакого.
Вылитый городской беженец. Не хватало только козы на верёвке. Он прищурился и стал смотреть на нас пристально.
– Проходи, проходи, отец, – сказал я. – Не в театре, смотреть тут не на что.
Старик остановился и ухмыльнулся во весь свой небогатый на зубы рот.
– Вы, что ли, снайперы? – спросил он. – Ну, тогда всё, айда за мной.
Мы переглянулись.
– А ты кто ж такой будешь?
– Провожатый ваш. Михалычем кличут.
– Постой, – не поверил я. – Ты же гражданский…
– А то, – согласился старик с явным удовольствием. – Потому меня и посылают. Самые ответственные проводки здесь – мои. Я тут, мил человек, каждую пядь земли знаю, с рождения тут, ещё когда город Царицыном звался. Оно, конечно, разбомбили всё так, что мать родная не узнает. А я узнаю. Мне и темноты не надо разгонять: я тут с закрытыми глазами пройду и вас проведу.
Он повернулся, поправляя мешок, и тут я заметил, что левая рука у него не движется вовсе. Присмотрелся: из рукава тулупа торчала не кисть, а гладкая деревянная болванка, вырезанная когда‑то под живую ладонь. Красили её под живое тело, да краска давно сошла, и дерево потемнело.
Михалыч мой взгляд поймал сразу, будто ждал его.
– Это я ещё с Гражданской, – сказал он буднично. – С беляками на шашках сошлись: он мне руку отчекрыжил, а я ему голову. Так и разменялись.
Гришка крякнул. А старик уже разглядывал Алию, и глаза у него сделались ехидные.
– А бабёнку‑то куда прихватили? Нешто мужиков на войну не нашлось?
Алия вспыхнула, но голос не дрогнул.
– Я комсомолка, пошла добровольцем.
– Тебе, дочка, детей растить надо, а не с винтовкой по камням ползать.
– Вот потому и пошла… Чтобы небо у детей мирным было. А фашистские флаги чтоб только в книжках остались.
– В каких книжках? – прищурился старик.
– Про нашу победу…
Михалыч пожевал губами, поглядел на неё долгим взглядом.
– Хорошо сказала, – признал он. Потом полез единственной рукой в кисет, взял щепотку табака и заложил её за губу. – Курить у нас тут не курят, огонёк за версту виден. А душа просит. Вот и жуём, как кони. Ну, пошли, что ли. За мной, след в след, и языки прикусить.
И мы пошли.
Михалыч повёл нас верхом, через городские развалины: нырял в проломы и огибал завалы, ловко находил скрытые проходы там, где с виду была сплошная стена. Несмотря на его солидный возраст, поспевать нам за провожатым было непросто.
У первого же замаскированного поста из темноты вполголоса окликнули, и старик отозвался, назвав пароль.
– А, Михалыч, – узнал часовой. – Кого опять привел?
– Не твое дело.
И мы прошли дальше.
– Я же сказал: след в след, – только и ворчал Михалыч. – Мины здесь могут быть. Как нашенские, так и ихние.
Дальше мы ступали точно в его след. Раз он повёл подбородком в сторону, на бесформенную гору битого кирпича, из которой торчал угол железной кровати.
– Мой дом вон за тем завалом был, – сказал он. И тем же голосом продолжил: – Проведу вас быстро… Теперь короче ходить стало: улиц здесь давно нет.
И пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Да и что тут было отвечать.
В узком проходе между обгорелых стен из‑под ног у нас порскнуло сразу несколько тёмных теней. Алия сдавленно вскрикнула и отшатнулась.
– Тихо ты! – шикнул Михалыч. – Расшумелась. Как же ты немца бить собралась, если зверушек боишься?
– Это кто?
– Известно кто… крысы.
– Они же огромные… – прошептала Алия, испуганно глядя под ноги.
– Жирует крыса, – сказал старик спокойно. – Харч у ней нынче в городе страшный, вот и жирует на трупах. Ты её не бойся, она сама вас боится. – Он помолчал и добавил другим голосом, с хитринкой: – А ты, дочка, знай: не всякий грызун нам враг. Иной ещё и повоюет за нас.
– Это как? – не поняла девушка.
– А вот так. Сказывали мне надёжные люди: немец в степи у Орловки нашей танки свои на стоянках соломой обкладывает, по самые башни. От холода бережёт и от чужого глаза за одним. А в степи хлеб‑то в этот год неубранный остался, осыпался, мыши расплодились – у‑у, тьмой. Похолодало, и мышь вся пошла в ту солому греться, а из соломы – в самоё танковое нутро. – Михалыч поднял крючковатый палец. – И вот оказия у фрицев вышла, целую танковую роту мыши из строя вывели. А как, спросишь? А проводку погрызли. Вкусная для мышиного аппетиту немецкая проводка оказалась. Так и не завелись фашистские машины. Говорят, и по сей день там стоят. Стало быть, идейные мыши… Наши…