Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 168
– А теперь что же?
– Где‑то там, у завода, связного миной накрыло. В общем, сгинул где‑то…. А пёс, вишь, не верит. Все ждет… – Шкипер кивнул на собаку. – С тех пор каждую ночь просится сюда, на борт. Все носилки с ранеными обнюхает – и назад.
Алия отломила от сухаря кусочек и протянула псу. Мухтар понюхал, проглотил без особого аппетита, не жуя, и снова отвернулся к воде.
Кормовой конец отдали, буксирный трос натянулся, и вода мерно зашуршала вдоль бортов.
Шли молча. Где‑то выше по течению глухо бухало, над городом висело зарево, и в нём вспыхивали новые разрывы. Раз далеко в стороне повисла осветительная ракета, и все на пароме, не сговариваясь, пригнулись к ящикам, но ракета отгорела впустую. Правый берег возник из темноты чёрной кручей с запахом гари и приглушёнными голосами.
У причала уже ждали. Едва подали сходни, с парома потащили ящики со всяким добром и катушки кабеля, а навстречу, к воде, санитары понесли раненых, чтобы обратным рейсом отправить их на левый берег. Носилки, пока паром разгружали, ставили у сходней в ряд, и в темноте слышались только короткие команды да иногда чьи‑то стоны.
Мухтар сорвался с места первым. Он побежал вдоль всего ряда раненных, тычась носом по сторонам, быстро переходя от одних носилок к другим. Кто‑то из санитаров было замахнулся, напугавшись вынырнувшего навстречу черного, будто комок тьмы, пса, но другой придержал:
– Не тронь. Хозяина своего ищет…
Мы сошли на берег и встали чуть в стороне, у штабелей ящиков, ждать своего проводника. Разгрузка шла спешно, и распорядитель у сходней вполголоса командовал очередью:
– Этого – первым! Неделю, считай, под завалом пролежал, плитой прижало. Хорошо, рядом трубу перебило, водой отпаивался, тем и жив. Сегодня только откопали, совсем слабый.
Мимо нас пронесли носилки. Рядом, аккуратно придерживаясь за их край, ковылял боец с рукой на перевязи и приговаривал:
– Держись, братец… В рубашке родился – столько под землёй пролежать.
Неделя. Пёс неделю катается через реку. И жестянка на ошейнике. Нужно проверить.
– Как фамилия раненого? – я шагнул к носилкам.
Сам раненный даже не отреагировал на меня, глаза полузакрыты.
– Сафин, а что? – уставился на меня тот, что с рукой на перевязи.
– Сафин? Товарищ Сафин, – я потряс его осторожно за плечо. – Мухтар здесь! Живой! Тебя ищет.
Раненый приподнял голову. Лицо у него было серое, в земляной пыли, которую, видать, недосуг или невозможно было отмыть, губы в трещинах.
– Мухтар?.. – просипел он, и глаза его расширились. – Где?..
В этот миг у причала разорвалась мина. Недолёт поднял грязную воду у самого настила, второй разрыв лёг выше по берегу. Осколки полоснули по ящикам.
– Немец перенёс огонь на причал! – закричал кто‑то из командиров. – Паром, отваливай! Все в укрытия!
Санитары бегом затащили последние носилки с ранеными, речники втянули сходни, отдали кормовой конец. Пароходик дал ход, и тяжёлый паром с ранеными медленно пошёл от берега.
Я крутил головой, ища пса. Мухтар в начале обстрела метался где‑то у дальних ящиков, и теперь его нигде не было.
И тут с уходящего парома, перекрывая разрывы, закричал Сафин:
– Мухтар! Ко мне!
И через мгновение из‑за штабелей чёртом вылетел пёс. Он мчался к воде, почти не касаясь земли, проскочил причал и, не сбавляя скорости, прыгнул с настила в чёрную воду.
– Куда, дурной! – ахнул кто‑то.
Мухтар плыл за паромом. Над водой торчали только голова да загривок. Мина рванула в стороне, метрах в десяти, и волна накрыла пса, скрыв его из виду.
Алия вцепилась мне в рукав.
– Ходаем, сакла!.. (Господи, сохрани!..) – зашептала она по‑татарски, не отрывая глаз от воды.
– Утоп… – выдохнул Гришка.
Несколько мгновений ничего не было видно в черной взбаламученной воде. Потом из пены показалась мокрая голова. Мухтара снесло в сторону, он сбился было, но на новый окрик с парома повернул и снова пошёл за кормой.
– Да остановите вы паром! – заорал Гришка.
– Не положено! – Регулировщик удержал его за плечо. – Встанет под огнём, и всех положат, и раненых, и команду! За остров сейчас уйдут, к левому берегу! Там безопасно…
Он загнал нас под кручу, где в берег были врыты укрытия: бревенчатые навесы и норы. Из‑под наката была видна полоса воды до уходящего парома.
Паром забирал к темной полосе острова. Собачья голова двигалась следом, заметно отставая. Мины ложились уже гораздо реже и всё дальше от парома.
И тут над рекой повисла немецкая осветительная ракета. Белый свет залил и воду, и паром, и чёрную точку за его кормой. Мы ясно разглядели, что пес был довольно близко, но силы, как видно, уже покидали его.
Моряк на корме перегнулся через борт, потянулся – но нет… не достал Мухтара. Товарищ ухватил его за ремень, и со второй попытки пальцы сомкнулись на ошейнике. Мухтара выволокли на палубу.
Едва его отпустили, пёс бросился между носилками. У носилок Сафина он рванулся было на него, но сбавил ход, сообразив по сиплому голосу, по движениям, что ранен хозяин и слаб, и осторожно, положив передние лапы на край, дотянулся и стал лизать Сафину лицо. Раненый поднял здоровую руку, и пальцы его медленно, с усилием сжались, зарылись в мокрую шерсть.
Ракета догорела, и река снова стала непроглядно чёрной.
Мы стояли под накатом и молчали. Алия всё смотрела вслед парому, на то, как он завернул за спасительную полоску острова. Гришка отвернулся, шумно зашмыгал носом.
– Сыро тут у вас, на берегу, – сказал он в темноту. И ещё раз шмыгнул. – Не простыл бы… Насморк, видать.
Обстрел стих.
Мы выбрались из‑под наката. В этот раз пронесло: переправа обошлась без потерь убитыми и ранеными, лишь у дальнего штабеля разметало мешки с сухарями, и их собирали по одному, отряхивая от земли.
Теперь следовало найти нашего провожатого, и это оказалось не так просто. Народу на берегу было как на добром вокзале, только без огней и без гудков. Пополнение выбралось из укрытий, их строили в колонну по два, командиры приглушённо пересчитывали людей по головам, от воды под кручу таскали ящики. Я спросил у одного из командиров, где найти коменданта переправы. Он молча кивнул на широкоплечего мужика в кожаной куртке.
Комендант в эту минуту вполголоса распекал молоденького бойца. Тот, укрывшись за навесом, ухитрился свернуть и раскурить самокрутку, и комендант вырвал её у парня прямо изо рта и втоптал сапогом в мокрый песок.
– Ты чего творишь⁈ Тебе тут не завалинка! На огонёк твой мина прилетит – всем причалом расплачиваться будем!
Боец стоял ни жив, ни мёртв. Я выждал паузу и подошёл.
– Товарищ комендант. Группа ефрейтора Сотникова, следуем по предписанию. Как нам найти нашего провожатого?
– Некогда мне… – начал было он отмахиваться, но, мельком глянув в бумагу, на строке про штаб армии осёкся и поднял на меня глаза уже по‑другому. – Так… Снайперы, значит. – Он оглядел нас троих и задержался взглядом на пустых плечах. – А оружие ваше где, снайперы?
– Осталось при части, товарищ комендант. При эвакуации в госпиталь оружие сдали, за Волгу с ним не отправляют.
– Это верно, не отправляют. – Комендант обернулся и гаркнул: – Степанчук! Проводи людей на склад. Выдай снайперам их имущество.
«Их имущество». Я решил, что ослышался.
Гришка, пока мы шли за пожилым сержантом к землянке, врытой под самую кручу, ворчал себе под нос:
– Выдадут они… Я к своей «Светке» пристрелялся, каждый её каприз наизусть знаю. А тут сунут казённую, неизвестно кем стреляную, и пристреливай её заново, да когда и где? С ней же не в тир идти.
В землянке‑складе под керосинкой хозяйничал старшина: вокруг него высились пирамиды с винтовками да ящики с цинками, а на столе лежала ведомость. Сержант сказал ему два слова, старшина полистал ведомость, потом протянул руку: