Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 167

Сомов удалился, сказав, что комиссия должна посовещаться, а после вернулся и сообщил, что оба годны к строевой. Передал подписанное заключение Савину, а мне сказал тихо, чтоб Гришка не слышал:

– Сотников, усилится хромота у Демидова – сразу снимете его с задания и доложите тому, кому вас подчинят. И не давайте ему скрывать боль из упрямства. Уговор?

– Уговор.

Алию комиссия почти не смотрела.

– К военной службе годна, – сказал Сомов. – По нашей части препятствий нет.

Девушка искренне улыбалась, будто радовалась неожиданно свалившемуся счастью. А я подумал: «Вот как наши люди воспринимают отправку на войну, на фронт. Не могут выжидать, хотят бить врага. Нет в мире больше таких людей».

Днём перед хатой собрался небольшой строй: мои курсанты, Добрынин, командир медсанбата, Савин. Тётя Глаша стояла чуть дальше у кухни, скрестив руки, и делала вид, что у нее какие‑то дела здесь же.

Про мою командировку Савин перед строем читать не стал, приказ был не для чужих ушей. А вот про Алию объявили при всех, и это не только было можно, а и нужно.

– Добровольца Валиеву Алию Фаритовну в ряды Красной армии, включить в списки полка, присвоить воинское звание красноармеец назначить на должность снайпера, – читал Савин.

Он опустил лист.

– Красноармеец Валиева!

Алия ответила с запинкой, не сразу поверив, что это теперь про неё:

– Я!

– Выйти из строя.

Присягу принимали тут же. Алие на время дали одну из наших учебных винтовок. Она произнесла текст присяги звонко, только один раз сбилась, зарумянилась, начала фразу снова и договорила до конца. Потом расписалась в строке против своей фамилии. Отметку о присяге внесли в её красноармейскую книжку.

Тётя Глаша у кухни тщательно вытерла ладони о фартук, хотя руки и так были сухие и чистые.

Алие выдали красноармейскую книжку, продовольственный и вещевой аттестаты, а потом подобрали обмундирование: гимнастёрку, шаровары, ремень, ватник, шапку и сапоги. Октябрь стоял холодный, в одной гимнастёрке уже не походишь. Всё оказалось великовато, но сносно.

Гришка покосился и шепнул:

– Гляди ж ты… Вчера кашу мне разливала, сегодня боец.

Алия все же услышала, глянула на него и промолчала. Но подбородок задрала чуть выше.

Сопроводительные документы и суточный паёк нам выдали в медсанбате.

А перед самым нашим отъездом я попрощался с ребятами‑курсантами. Курс собрался стайкой у нашей палатки.

– Товарищи, – обвел я всех взглядом. – Мы с вами много дней работали, и работали не зря. Только за неделю‑другую асом‑снайпером не станешь, это ремесло долгое, его война до конца преподаёт. Вы научились главному: наблюдать, выбирать позицию, не спешить с первым выстрелом и помнить, что рядом обязательно должен быть товарищ. Это доброе начало. Вернётесь в части – доложите командиру, покажите карточку с настрелами, просите поставить вас в пару к опытному стрелку: в паре и доучитесь. Без нужды в одиночку не выходите. А заставят обстоятельства – держитесь порядка, который отрабатывали здесь: сперва наблюдение, потом позиция и путь отхода, а только затем выстрел.

Карточки я попросил Добрынина заверить подписью и печатью медсанбата, чтоб в частях их приняли за документ, а не за писульку. Потом стал раздавать те самые синеватые от копирки памятки. Тимофею сказал тень от винтовки не выставлять, левше – руку правую приучать к затвору, сразу, как подживет, но без спешки. Остальным повторил то, что твердил на каждом занятии: не спешить и никогда не считать развалины пустыми только потому, что никого там не видишь.

Перед отправкой тётя Глаша зазвала нас троих на кухню и сунула каждому по свёртку: сухарь, печёная картофелина, а в бумажке щепоть соли.

Мне отдельно сунула чистые портянки.

– Портянки‑то меняй, слышишь? Береги ноги, собьёшь – и никакой из тебя вояка.

Алие поправила шапку, спрятала под неё выбившуюся прядь.

– Ох, дочка… Не лезь первой только затем, чтоб храбрость свою показать. Тебе еще рожать деток.

– Не полезу без дела, – заверила Алия.

– Вот и умница.

Гришке сунула лишний сухарь:

– На‑ка… снайпер, ты самый тощий. Кожа да кости.

– Я моряк, – подмигнул он. – У нас обтекаемость такая. И фрицу в худого сложнее попасть. Ха!

Она хмыкнула и вдруг коротко обняла его, обхватила по‑матерински так, что Гришка от неожиданности крякнул. Меня обнимать не стала, только поправила ворот.

– Тебя не обниму, ещё зазнаешься. – И тихо, одному мне добавила: – Береги себя и их, Алёшка. Слышишь?..

И тут же отвернулась, спешно утирая лицо рукавом:

– Ну, что встали? Идите уже, у меня работы невпроворот…

Добрынин уже перед машиной вручил мне чистый блокнот и половинку карандаша:

– На новом месте приглядывайся: что немец придумал, как наши работают. Что подметишь дельного – записывай сразу. Вот как те пункты, что утром смотрели. И памятку будет чем дополнить, и другим передать. По памяти потом все, что заметил, не восстановишь, проверено, как бывший учитель тебе говорю.

За нами приехала попутная полуторка, шедшая с армейским грузом к переправе. В кузове уже лежали ящики с патронами, мешки сухарей, тюки перевязочного материала, катушки полевого кабеля. Гришка пошёл к машине, чуть прихрамывая, и у заднего борта подтянулся за доску обычным движением, будто и не было никакого ранения. Сомов окликнул из окна:

– Демидов! Нога начнёт сдавать – сразу докладывай Сотникову. Ему я уже сказал, так что гляди.

– Вас послушаю, доктор, – вдруг серьёзно, с благодарностью ответил тот. – Заживёт нога!

Грузовик тронулся, и я долго ещё смотрел, как остаётся позади медсанбат: целый кусок жизни оставался там, среди выгоревших под степным солнцем армейских палаток.

Глава 19

К переправе мы приехали затемно. По берегу тянулась длинная очередь из подвод и немногочисленных грузовиков, тут же у причала, на ящиках, сидели бойцы пополнения, санитары торопливо складывали пустые носилки. Открытых огней не было, фары прятали под щелевыми накладками, да их и не включали, моторы автомобили глушили сразу, едва приблизившись к переправе. От величественной Волги тянуло холодом и мазутом. Знакомый запах Сталинграда всколыхнул во мне массу воспоминаний. Как там мои товарищи? Ванька, Саян… Вспомнил я всегда правильную Танюшу и… отважную Нюрку. Высматривал, почти помимо воли, ее здесь, но это была другая переправа, не та, на которой мы с ней виделись.

Я предъявил регулировщику предписание.

– Штаб армии? – Он мельком посветил на бумагу и тут же прикрыл ладонью. – На первый паром. На той стороне проводник встретит.

Нас погрузили на низкий паром, стоявший под буксиром небольшого пароходика. Гришка поглядел на чёрную воду и присвистнул.

– Широкая, матушка Волга…

Мы устроились между ящиками. И вдруг, пока паром ещё стоял у причала, из темноты выбежал крупный лохматый пёс. Мокрая шерсть блестела, один бок в засохшей глине, на шее болтался широкий потёртый ошейник. Он пробежал по сходне и лёг по‑хозяйски у крайнего ящика. Шкипер, как я заметил, не удивился.

– Опять ты, бродяга, – проворчал он беззлобно. – Неделю уже зайцем катаешься.

Алия присела рядом с псом на корточки.

– Не гладь, он наверняка блохастый, – хохотнул Гришка.

– Сам ты блохастый.

Пёс же не вилял хвостом и на Алию не глядел, будто был задумчив и погружен в свои собачьи размышления. Он неотрывно смотрел на правый берег, где над водой горело зарево. На ошейнике я разглядел бирку‑жестянку, вырезанную из консервной банки. Гвоздём на ней были выбиты два слова, одно под другим: МУХТАР. САФИН.

– Чей это? – спросил я шкипера.

– Хозяин его, говорят, фельдъегерем был, – отозвался тот. – С донесением такой пёс пройдёт, где человека‑посыльного сразу снимут. Черный, как бестия, в темноте не видно. Через наш паром частенько вместе проходили от берега к берегу.