Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 166

– Курсы? Сам стреляет и людей учит?

– Да.

– Тогда годится в старшие группы. – Чуйков ещё подумал. – Крылов, запрос в его дивизию: если врач признает этого Сотникова годным – то ему немедленно вернуться в строй, откомандировать в распоряжение штаба армии. Вторую пару даст дивизия. Санитарному отделу – немедленно установить состояние и дать заключение медицинской комиссии. На правый берег доставить обратным рейсом судна, что пойдёт с пополнением, отдельного катера не гонять.

– А если не выпишут? – уточнил Крылов.

– Не годен – значит, не годен, спорить с врачом не будем. Тогда дивизия пусть даст другого старшего. Раненый мне в окопах не помощник.

И через несколько минут далеко на левом берегу, на армейском узле связи, дежурный санитарного отдела уже записывал под диктовку отдельное распоряжение: разыскать в медсанбате ефрейтора Сотникова, немедленно представить врачебное заключение, при возможности выписки срочно подготовить.

Под вечер следующего дня после того, как госпиталь посетил особист, меня вызвали в домик, где размещалось управление медсанбата.

Внутри, кроме Добрынина и командира медсанбата, сидел незнакомый подтянутый старший лейтенант. Левую бровь ему рассекал давний шрам, отчего лицо казалось строгим и чуть удивлённым одновременно. Перед ним лежали какие‑то бумаги, я разглядел телефонограммы и выписку из приказа.

– Ну что, Сотников, – сказал командир медсанбата. – Добрались до вас и в штабе армии.

Я невольно вспомнил Лобанова. Неужто опять?

– Не проверка, – успокоил Добрынин, глянув на моё лицо. – Требуют собрать снайперскую группу. Тебя наметили старшим, если комиссия признает годным.

Незнакомец поднялся.

– Старший лейтенант Савин, строевое отделение штаба двести восемьдесят четвёртой дивизии. Прибыл с распоряжением штаба армии и документами на вашу отправку.

Он развернул телефонограмму и прочёл:

– Сформировать снайперскую группу из трёх человек для выполнения особой задачи. Ефрейтора Сотникова, в случае признания годным к строевой службе, назначить старшим группы и откомандировать в распоряжение штаба шестьдесят второй армии. Район действий – участок между заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь».

– А задача какая? – спросил я.

– Точную задачу получите по прибытии, на месте. Пока могу сказать одно: по своей снайперской специальности будете работать.

Заводы… Мне уже доводилось воевать среди покореженного железа и бетона, и вот теперь возвращали туда же, только с новой, пока неизвестной задачей. И сразу поднялся вопрос, который заботил меня больше всякой задачи.

– Меня из взвода переводят?

– Нет. Остаётесь в списках полка. На время задания будете числиться откомандированным в распоряжение штаба армии. Как только всё выполните – вернётесь в свою часть.

Выписку из приказа, значит, передадут в полк, а оттуда доведут и до Прохорова. И мне сделалось спокойнее: дом Потапова будет знать, почему я не вернулся с остальными выписанными.

– Теперь по вашим помощникам, – продолжал Савин. – Командование приказало взять двоих лучших из подготовленных на курсах. Кого представите, тех и оформим, если врачи признают годными, конечно.

Я попросил принести карточки учёта стрельб, хотя, честно сказать, и без карточек знал, кого возьму. Гришка по фронтовым меркам Сталинграда давно уже был снайпером не просто на бумаге. Обстрелянный боец, положивший не одного фрица через оптику. Алия не имела боевого опыта, но по здоровью опережала всех: не было у нее ранений, стреляла метко и ровно, лучше всех на курсе, и на разъезде, когда нагрянули те дезертиры, не дрогнула.

Я тут же написал короткое ходатайство: в снайперскую группу предлагаю краснофлотца Демидова Григория и добровольца Валиеву Алию.

– По Демидову все ясно… – кивнул Савин, пробежав бумагу глазами. – А вот Валиеву предстоит ещё зачислить в Красную армию. Заявление её уже прошло дивизию, дело подготовлено, дожидались только вашего выбора да заключения врача.

– Это хорошо, что быстро у нас… – улыбнулся я.

– Бумаги начали готовить не сегодня, естественно, – отозвался Савин без улыбки. – Иначе за ночь не управились бы.

О печатной памятке для снайпера я подумал ещё с вечера, как только узнал про отъезд. Курс оставался без меня, а всё, что я знал, было в голове да в разрозненных записях. Надо было привести их в порядок. Завтра такой возможности могло и не представиться.

Ту ночь я просидел над листами, сводя записи в короткую памятку. Назвал просто: «Памятка стрелку‑снайперу РККА». Накарябал, стараясь писать почётче, этаким полупечатным стилем, пять страниц самого главного: наблюдение, позиция, ложная позиция, работа в паре, выстрел, смена места, уход за винтовкой и порядок учёта. В конце крупно приписал: без крайней нужды на одиночную охоту не выходить.

Рано утром писарь набил памятку на раздолбанной пишущей машинке в три закладки под копирку. Нижние экземпляры выходили бледнее, но ничего, прочесть можно. Гришка заглянул через плечо:

– Кому бледный достанется, тот хуже стрелял.

Готовые листы прошили ниткой.

Добрынин прочёл памятку до конца, вернулся к первой странице, внимательно перечитал снова. По его лицу я видел, что опытному учителю нравится.

– Это в политотдел надо, – сказал он, наконец. – Отпечатать по‑человечески, типографским способом размножить да раздать по полкам.

– Для полноценного наставления маловато, – сказал я. – Ни работы по движущейся цели, ни контрснайперской охоты. И о дальнем выстреле только в общих чертах.

– Пускай для настоящей методички этого мало, а для бойца, которого завтра в развалины пошлют, в самый раз. Допишешь потом, не торопясь. Эти пять страниц нужны прямо сейчас, после первого боя, может, для многих поздно уже будет.

Сказав так, один экземпляр он тут же убрал в полевую сумку, чтобы всё‑таки передать в политотдел.

К девяти утра для освидетельствования собралась целая военно‑врачебная комиссия: военврач третьего ранга Сомов, ещё один медик постарше и командир медсанбата, за председателя.

Но те числились номинально, фактически занимался с нами только Сомов. Он заставил раздеться до трусов, долго мял пальцами вокруг зарубцевавшейся раны, проверил, свободно ли гнётся нога, послушал сердце, проверил давление.

– Ещё бы вас подержать недельку, – то и дело хмурился он.

– А приказ?

– Приказ, даже из самого главного штаба, рану не заживляет. – Он надавил ещё раз, я не поморщился, хотя отдалось до самого колена. – Ладно. Рана закрыта, воспаления нет. К строевой годен. Повязку не отменяю, бинтовать ежедневно, ногу без нужды не мочить. Будьте ответственны, товарищ боец. Загноится или начнёт болью пульсировать – сразу к врачу, героя из себя не строить.

– Понял.

Гришку я ждал с опаской. Костылём он не пользовался уже пару дней, разве что придерживался за стену, когда нога уставала к вечеру. И в просторную выгородку теперь вошёл, конечно, без костыля и старался ступать ровно, будто Сомов не видел его до этого каждый день.

– А костыль где? – спросил Сомов.

– Обхожусь, товарищ военврач.

Сомов велел ему пройти по хате, повернуться, присесть и встать, постоять на раненой ноге. Гришка прошёл, ни разу не качнулся и опоры не искал. И я увидел, как он набирает воздуху, чтобы соврать, что боли нет вовсе.

– Врачу не врать, Григорий, – сказал я.

Гришка зыркнул на меня так, будто я его предал.

– Нога побаливает малясь… – выдавил он. – Но стоит твёрдо, товарищ военврач.

– Мне надо знать, сможете ли вы сами уйти, если что, а не поволокут ли вас товарищи под огнём, – сказал Сомов и проверил ещё раз: температуры нет, отёка нет, рана на руке полностью закрылась, на ноге все в порядке.