Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 162

Мёртвый проход между завалами лежал перед домом такой же серый и безобидный, как вчера. Ни проволоки, ни тронутой кирпичной пыли, ни спрятанных зарядов отсюда видно не было.

– Ну как? – спросил подошедший Кривошеин.

– Красиво… Будто и не делали ничего.

– Значит, всё сделано правильно.

Глава 17

Происшествие с ликвидацией и задержанием дезертиров, естественно, не осталось незамеченным. Особист приехал после обеда, на потрёпанной и посечённой осколками, серой от пыли «эмке». Машина перевалилась через глубокую колею и встала у крайней хаты, где размещались штаб и канцелярия медсанбата.

Первым выбрался невысокий сухощавый человек в шинели с командирским планшетом и кобурой для пистолета ТТ на ремне. Следом, из‑за руля, вылез шофёр, а с заднего сиденья ещё один – сержант внутренних войск НКВД с ППШ на плече.

Сухощавый оправил шинель, оглядел кухню, палатки, часового у въезда, задержал взгляд на дыме над котлами и окликнул выглянувшего писаря. А второй, с ППШ, сразу прошёл к палаткам, где помещались выздоравливающие: ему, как вскоре выяснилось, поручено было отдельно принять объяснения у свидетелей.

Не прошло и получаса, как по всему медсанбату уже говорили, что «за снайпером нашим приехал особый отдел». И первым меня, конечно, нашёл Гришка, ковылявший так быстро, насколько позволяла раненая нога.

– Алексей, там это… из органов. За тобой! – выпалил он, и глаза у него стали круглые, как говорится, «по пять копеек»… – Так мы что, мы все скажем, как было, всем курсом, я и бумагу могу, коллективную!

За ним подтянулись остальные: Тимоха молчал, но встал так, будто уже собрался идти со мной, а Алия сказала, что её один из приезжих уже вызывал и всё записал, а она говорила, как было, но если надо, то…

Поправив платок, она нервно охватила пальцами запястье. Там, насколько я мог видеть, не было синяков или царапин – просто, видно, девушке всё ещё чудились железные пальцы того бандита, что пытался её уволочь.

– Нет, – осадил я всех. – Никто никуда не лезет и никаких коллективных бумаг… особый отдел не враг нам, товарищи… а если позовут – скажете правду, как всё произошло. Ясно?

– Ясно, – нестройно отозвались курсанты.

Хоть я и говорил твёрдо, а внутри было немного нехорошо. Потому что про разъезд‑то я расскажу, как есть и бояться там нечего – прищучили дезертиров, которые стали бандитами… вот только проверять будут не один разъезд, а в моих действиях слишком много того, чего вчерашний десятиклассник ни знать, ни уметь не должен.

И если этот сухощавый приехал копать, то начнёт он именно с этого.

Но и не таиться же мне? Я шагнул к выходу – и у самых дверей меня перехватил Добрынин, оглядел, зачем‑то одёрнул на мне ватник.

– Всё, что мог, я написал, и командир медсанбата тоже дал тебе характеристику. Дальше сам, Алексей.

– Сам – это я умею, – улыбнулся я. – Вы же меня знаете.

– Знаю… оттого и волнуюсь чутка.

Он хотел добавить что‑то ободряющее, но не нашёл слов и просто кивнул.

В передней комнате писарь щёлкал костяшками счётов, а у полевого коммутатора вполголоса бубнила телефонистка, настойчиво вызывая кого‑то. На стене висела карта путей эвакуации раненых, вместо сейфа у печки стоял окованный железом ящик для документов. Я прошёл во внутреннюю комнату, бывшую хозяйскую горницу, которую командир медсанбата на время уступил приезжему.

Особист сидел за столом, застеленным медицинской клеёнкой. Лампа не горела, хотя в горнице и среди бела дня стоял полумрак. На столе исходила паром железная кружка, рядом лежал раскрытый планшет, а перед ним папка с бумагами, разложенными по нескольким стопочкам, и с одного взгляда становилось ясно, что к разговору он готовился загодя, обстоятельно. Отдельно, чуть сбоку, лежала красноармейская книжка с запёкшимся тёмным пятном на обложке.

Я вошёл и доложил:

– Товарищ капитан, ефрейтор Сотников явился.

– Присаживайтесь. – Он кивнул на табурет и смотрел буднично, будто разговор был для него самым рядовым. – Нога у вас раненая, а вторая не казённая, чтоб на ней зазря стоять. Лейтенант государственной безопасности Лобанов, старший оперуполномоченный Особого отдела НКВД шестьдесят второй армии. Проверю обстоятельства, Сотников, да с вас возьму объяснение, а сойдётся оно с тем, что у людей записано – на том и разойдёмся.

– Понятно, – отозвался я.

А про себя подумал, что сейчас он представился мне истинным званием. Лейтенант госбезопасности на два порядка выше общевойскового лейтенанта, соответствует капитану. У особистов два звания: присвоенное госбезопасности, и звание прикрытия, то по которому его знали в части, причем обращаться надо было к нему по званию прикрытия, то есть не лейтенант госбезопасности, а товарищ капитан. И форма на нем была не НКВД‑шная, а общевойсковая с петлицами капитана.

Он придвинул к себе мою красноармейскую книжку, полистал.

– Фамилия, имя, отчество. Год рождения. Часть. С какого времени на фронте? Образование. Кем были до войны.

– У вас же всё в руках, товарищ капитан.

– В руках… А я хочу от вас услышать. Отвечайте, пожалуйста, на вопросы.

Я стал говорить, и по тому, как он слушал, не записывая, было ясно, что всё это ему и без меня известно, а спрашивает он, чтобы будто бы сверить мои слова с бумагой. На образовании он задержался.

– Десять классов, потом война, работал на фабрике… и вот в сорок втором призвали – и сразу Сталинград. А вот еще… музыкальную школу, гляжу, закончили. – Он поднял на меня светлые внимательные глаза. – И вот буквально через месяц вы уже распоряжаетесь десятком обстрелянных бойцов так, будто не первый год отделением или взводом командуете. Как это вышло, Сотников?

– В Сталинграде быстро учатся, товарищ капитан. Фронт не похож на мирную жизнь, день за месяц идёт, а Сталинград, сдаётся мне, не похож на весь фронт. Тут не захочешь, а научишься, а то ведь сразу помрешь.

– Многих там учили, да не все после этого на снайперских курсах личный состав обучали.

Вот оно. Он нащупывал тот самый пробел в моей биографии, который я ничем не мог заткнуть, и подбирался к нему издалека.

– Наверное, способный оказался, товарищ капитан, к стрелковому делу.

– Ну да ладно, – сказал он, будто отложив это на потом. – К делу. По донесению, на разъезде вы с курсантами ликвидировали пятерых дезертиров. Еще пятерых задержали.

– Все верно.

Он сделал вид, что вопрос был самый обыкновенный.

– Среди курсантов старше вас по званию были?

– Сержантов у меня нет. Старшим на занятии был назначен я, приказ имеется.

– Задерживать вооружённых военнослужащих вам кто поручал?

– Никто. Они нас обкладывали, готовы были устранить, старший велел тащить Валиеву в кузов, а оружие держали наготове. Нам всем приказ один – выжить и Родину защитить. Я дважды потребовал сложить оружие, объявил, что до проверки документов они задержаны.

– А дальше?

– Дальше старший приказал одному из них выстрелить мне в руку, а я предупредил: опущу руку – откроем огонь. Тот начал наводить автомат. Тогда я руку и опустил.

Особист не сводил с меня глаз.

– Вы уверены, что они выстрелили бы первыми?

Вопрос был задан исключительно серьёзно.

– Уверен. А мои люди, да и я сам, не мишени, чтоб на нас чужие намерения проверять.

Сказал я это ровно, однако в каждом слове была твёрдость. Лобанов побарабанил пальцами по столешнице.

– В развалинах у вас сидело двенадцать человек, а пятеро легли с одного залпа, почти враз. Как так вышло, что каждый попал в своего?

– Сектора были распределены заранее, ещё по условиям занятия, и каждый бил только по вооружённому в своём секторе, а уговор был такой: подниму руку – приготовиться, опущу – огонь, чужую цель не брать. Это правило снайпера, а появление этих… вооружённых бандитов совпало с нашим занятием.