Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 160

Плечистый сделал вид, что только что меня заметил.

– О‑о… Служивые. – Он оглядел меня, задержал взгляд на Алие дольше, чем следовало, и подошёл вразвалку. – А вы чего тут, на разбитом‑то?

– Того же спрошу, – миролюбиво сказал я. – Разъезд с августа стоит брошенный. Вы к кому, товарищи?

– За имуществом прислали. Остатки склада вывезти.

– Склад тут сгорел давно, еще в августе. Кто ж вас отправил‑то, ребятушки? Документы у вас имеются?

Глаз я с него не спускал, но глядел пока не слишком строго.

– А ты что, патруль, чтобы документы спрашивать, – скривился он и добавил: – А сами чего ждёте?

– Отстали от отделения… Сейчас нас должны забрать.

– Забрать, говоришь? Ну‑ну… – Взгляд его ощупывал меня, задерживаясь на ватнике, под которым не было гимнастерки с ремнем, а выглядывала только госпитальная пижама. – Исподнее на тебе, гляжу, больничное. Ты, часом, не бегунок ли сам?

– Из команды при дивизионном тыле, – сказал я. Про медсанбат за четыре километра я смолчал: этим людям знать про него было незачем. – Выздоравливающий.

– Выздоравливающий… – Сержант поцокал языком и шагнул ближе. – Слышь, служивый. А поехали с нами, а? Чего тебе тут высматривать. И девку бери. Чернобровая у тебя девка, ладная… – Он протянул руку и пощупал, взяв в ладонь, крепкую черную косу девушки, вылезшую из‑под серого платка. – У нас в кузове места…

Договорить он не успел. Алия извернулась и впилась зубами ему в руку. Сержант взвыл, отдёрнул лапу, замахнулся:

– Ах ты, сучка! Держи её!

– Горячая девка! – заржал кто‑то. – Люблю таких!

Сержант попытался схватить Алию, но тут я враз шагнул поперек и ударил его кулаком в челюсть. Сержант взмахнул руками и сел в пыль. Алия одним быстрым движением ушла за фундамент водокачки. И тут же вокруг лязгнуло: стволы разом повернулись ко мне. И человек у машины, и двое у пакгауза, и те, что у насыпи, взяли меня на прицел.

Я поднял правую руку вверх. Раскрытой ладонью, чтобы было видно всем, не только дезертирам.

– Слушайте внимательно, – сказал я громко, на весь разъезд. – Оружие на землю. До проверки вы все задержаны.

– А то что? – воскликнул один из дезертиров.

– Даю пять секунд… Потому что когда я опущу руку, некоторые из вас умрут.

Секунду стояла тишина. Потом сержант, поднимаясь и держась за челюсть, захохотал, и за ним угодливо заржали остальные.

– Умрут? – Он сплюнул кровью. – Это кто ж нас порешит, служивый? Ты? Духов позовёшь? – Он обвёл рукой разъезд. – Мы тут всё обшарили, каждый закуток. Пусто! Степь просматривается, на многие вёрсты голая. Некому тебе помогать, усёк? На понт берешь… Не проканает. Молись, недобиток хромой… Не шмалять, братва! Я сам разберусь…

Он вытащил нож и, поигрывая им, чуть приблизился.

– Повторяю, – сказал я ещё громче, потому что говорил уже не для него. – Последний раз. Оружие на землю! Опущу руку – умрёте.

Сержант сощурился. Что‑то ему во всём этом не нравилось: слишком спокойно я стоял и слишком уверенно говорил. Дрогнула на его виске жилка, капля поползла за воротник, но останавливаться было поздно – свои смотрели.

И всё‑таки на всякий случай он притормозил.

– Бобыль! А прострели‑ка ему руку, – крикнул он длинному у машины. – Чтоб опускать было нечего. Кхе‑кхе…

– Ща оформим его граблю! – тот хохотнул в ответ и вскинул ППШ, ловя стволом мою поднятую ладонь.

Но нажать на спуск не успел, потому что я резко опустил руку.

Пять выстрелов слились почти в один. Били из развалин, из‑за шпал, из‑под насыпи, из чёрных окон путевого домика, с трех сторон разом. Каждый стрелок ударил по вооружённой цели в своём секторе. Длинный у машины, коренастый с автоматом, двое у пакгауза, один у насыпи: все пятеро, державшие меня на прицеле, безвольными кулями повалились в пыль. Длинный, падая, дёрнул спуск автомата, и короткая очередь ушла в небо.

Сержант ещё только поворачивал голову на выстрелы. Я отбил его ППШ стволом в сторону, второй рукой вырвал автомат и его же прикладом саданул по морде. Дезертир опрокинулся и остался лежать, подвывая разбитым ртом, потом сплюнул, и в пыли в красной лужице остался лежать свежевыбитый зуб.

Оставшиеся четверо схватились было за оружие, да так и застыли. Со всех сторон, один за другим лязгнули на перезарядке затворы.

Я снова поднял руку. В другой был отнятый ППШ, и выглядело это как нельзя более доходчиво.

– Сейчас я опущу руку ещё раз, – сказал я в полной тишине. – И умрут все остальные. Оружие на землю. Ну!

Первой упала винтовка. За ней вторая, и вот всё железо посыпалось дружно в пыль. Оставшиеся четверо задрали руки, и у одного, молоденького, совсем безусого, при этом ходуном ходил подбородок.

– На колени! Руки за голову… – я повернулся к развалинам. – Боевые позиции держать!

Никто из укрытий не поднялся, только в чёрных окнах и за обгоревшими бревнами шевельнулись невидимые стволы.

От такого у оставшихся в живых дезертиров колени сами подогнулись. Со стороны казалось, что я командую бесплотными невидимыми духами.

Я уложил всех мордой вниз, держа на прицеле автомата. Алия собрала оружие, и только после этого отдал команду стрелкам выйти из укрытий.

Из‑за насыпи, из развалин вставали мои курсанты, серые от пыли, с боевыми винтовками и деревянными макетами, и задержанные смотрели на людей, возникавших там, где секунду назад видны были разве что какие‑то обломки, с крайним удивлением. Они ведь и вправду обшарили тут каждую щель. И не заметили целое отделение, замаскировавшееся среди обломков.

Машину мы тщательно обыскали. Под сиденьем нашлась красноармейская книжка шофёра: фотография в ней была чужая, не узнавалось ни одно лицо среди тех, кого мы задержали или ликвидировали. А на обложке темнело запёкшееся пятно крови. Такое же пятно, небрежно припорошенное пылью, расплылось по полу кабины. Среди документов лежал сложенный путевой листок, в котором значилось: армейский сборно‑пересыльный пункт у станции Ахтуба – Красная Слобода, переправа 62‑й армии.

Значит, не с передовой дезертиров вынесло и не из окружения выбросило. Их везли с востока к Волге, на пополнение шестьдесят второй армии. Где‑то на пустой дороге старший подговорил остальных, шофёра прикончили прямо в кабине, тело сбросили в балку, а машину повернули в степь. Вот гады… Они и пороха‑то не нюхали, а уже в бега ударились. До правого берега так и не добрались. В Сталинграде не провоевали ни одного дня. Струсили заранее, лишь от одного названия города, куда их везли.

Это слово, Сталинград, нынче и вправду значило слишком многое. Но этим шкурникам было не понять.

– Они не склад искали, – тихо сказал Гришка, прочитав всё через моё плечо. – сволочи… они…

Молоденький, стоя на коленях, плакал взахлёб и всё повторял, что не хотел. Я присел перед ним.

– Откуда вы ушли?

– Из маршевой… – Он давился словами. – Нас к переправе везли. Вторую ночь как… Налёт был, старшой сказал: на том берегу нас за день положат, уходим…

– Машину где взяли?

Молоденький замолчал и посмотрел на кровь в кабине. Потом на сержанта. Молчать теперь значило бы стать таким же волком, как те. И он, всё ещё трясясь, заговорил:

– Он… Он стрелял. Я… только машину остановил. Я…

– Остальное в комендатуре расскажешь.

Я пристально оглядел свой курс. Бойцы молчали, но молчание это давило чугуном. Каждый из них кровь на фронте проливал, из‑под огня раненых тащил, спину товарища прикрывал последним патроном. А эти, в такой же красноармейской форме, своих бросили, шофёра походя застрелили. Мне угрожали и Алию насильно в кузов волокли – и всё это, пока другие стоят насмерть… держат Волгу.

И в меня готовы были пальнуть, не дрогнув.

– Одна порода, – отозвался с насыпи пулемётчик. – Что фриц, что этот. Только этот ещё и в нашей форме, ишь, личину натянул.

– Точно. Хуже фрица, – глухо сказал Тимоха, глядя на связанных. – Фриц – он враг, он в открытую пришёл. А эти со спины ударят, свои же. Тьфу!..