Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 159

о деятельности заградительных отрядов

Сталинградского и Донского фронтов

15 октября 1942 г.

Заместителю наркома внутренних дел СССР комиссару государственной безопасности 3 ранга тов. Абакумову.

В соответствии с приказом НКО № 227 в частях действующих в Красной Армии по состоянию на 15 октября с.г. сформировано 193 заградительных отряда. Из них в частях Сталинградского фронта сформировано – 16 и Донского – 25, а всего 41 отряд, которые подчинены Особым отделам НКВД армий.

Заградительными отрядами с начала их сформирования (с 1 августа по 15 октября с.г.) задержано 140755 военнослужащих, сбежавших с передовой линии фронта.

Наибольшее число задержаний и арестов произведено заградительными отрядами Донского и Сталинградского фронтов.

По Сталинградскому фронту задержано 15649 человек, арестовано 244 человека, расстреляно 278 человек, направлено в штрафные роты 218 человек, в штрафные батальоны 42, возвращено в свои части и на пересыльные пункты 14833 человека.

Разбитый разъезд я присмотрел недавно, заприметил его на карте у Добрынина.

Расположен он был километрах в четырёх от теперешнего медсанбата, в стороне от наезженной дороги: короткая тупиковая ветка, по которой до войны вывозили зерно, пара путей с одной стрелкой, разбитая чуть ли не до основания водокачка, сгоревший пакгауз да несколько путевых домиков без крыш. После летних бомбёжек поврежденную ветку бросили, основное движение шло восточнее, по обходному пути, а тупик к остаткам пакгаузу восстанавливать никто не стал. Место теперь стояло мёртвое, а для наших занятий лучше и не придумаешь: подходящие развалины, затемненные места и укрытия. Всё как будто в городе, по которому моим курсантам предстояло воевать и прятаться.

Добрынин выбил у командира медсанбата и разрешение на выездное занятие под его и мою ответственность, и комендантскую полуторку. Дюжину моих курсантов накануне повторно осмотрел врач, и на разъезд я взял только тех, кому разрешили на сегодня ходить без ограничений и понемногу ползать. Полуторка высадила нас у водокачки и тут же бодро упылила по своим грузовым делам, с уговором вернуться к вечеру.

Алию тоже отпустили со мной. Белый платок я велел ей оставить дома, и она пришла в сером, под цвет здешней степи.

– Сегодня, товарищи, стрелять не будем, у нас будет игра, – объявил я, построив людей у пакгауза. – Только игра снайперская, и правила в ней особые. Слушайте внимательно.

Курс подобрался. Слово «игра» после каждодневных, уже привычных настрелов прозвучало подозрительно приятно.

– Делитесь на пары. Задача каждой пары: выбрать позицию, замаскироваться и наблюдать. Время на всё – двадцать минут. Потом мы с Валиевой пойдём вас искать. Кого нашли глазами – тот условно убит. Но это только половина правил. – Я поднял палец. – Вторая половина главнее. Позиция обязана работать. Спрятаться в глухую щель, где ничего не видно, может любой суслик. А мы не суслики, товарищи.

Раздался дружный смех, а я продолжил:

– Снайпер же прячется так, чтобы видеть свой сектор и иметь возможность выстрелить, а потом ещё быстро и незаметно отойти. Поэтому, когда игра кончится, каждый доложит мне, что происходило на разъезде, пока он лежал. Кто пролежал бесполезно и ничего не заметил – тот тоже убит, даже если я его не обнаружил. Понятно объясняю?

– Понятно… – прогудел строй.

– Винтовки разобрать старшим пар, остальным в руки макеты.

Фрол, плотник из выздоравливающих, выстругал нам из досок пяток ухватистых винтовочных макетов. С таким в руках изготовку можно было отрабатывать почти как с настоящей винтовкой. Я добавил:

– У кого боевые: магазины снарядить, патронник пустой, затвор без моей команды не трогать. И запомните сигнал, он у нас с сегодняшнего дня постоянный. Подниму руку – приготовиться. Опущу – огонь по вооружённой цели в своём секторе.

– Так мы же вроде тут не будем стрелять, – уточнил Гришка.

– Не будете, – кивнул я. – Но время, когда я поднял руку, засечете, и потом мне скажете, сколько раз и когда я поднимал и опускал руку. Снайпер постояно должен контролировать свой сектор. Вот и проверим – в прятки ли вы играли, или реально за обстановкой следили и были готовы к результативному выстрелу.

– Все ясно?

– А если немцы? Тогда можно стрелять? – хохотнул Архип.

– Балда! – ответил за меня Гришка. – Откуда им на левом берегу, в наших тылах взяться!

– Ну, а ежели на самолете прилетят?

– Не собирай ерунды!

– Прекратить разговоры, – оборвал я перепалку. – Действуем по обстановке. Время пошло. Для выбора позиций – р‑разойдись!

Через десять минут на разъезде не осталось ни одного человека на виду. Только печные трубы, ржавые рельсы да обгорелые стропила пакгауза, в которых посвистывал осенний ветер.

Мы с Алиёй отошли к водокачке. Она стояла со своей тетрадкой под мышкой и глядела на меня вопросительно.

– Товарищ инструктор, а почему вы мне спрятаться не дали? Я бы тоже…

Девушка уже приготовилась защищаться, не хотела быть в группе на вторых ролях. И правильно, что не хотела.

– Спрячешься ещё, успеешь. – Я присел на обломок фундамента. – Все эти ребята уже с фронта, обстрелянные. Каждый на брюхе долго под немецким огнем ползал, каждый не раз в окопах да развалинах таился. А ты пока нет. Вот и посмотри сперва со стороны, как это делается: где ложатся, как маскируются, кто чем себя выдаст. Наблюдательность для снайпера – тоже сила. Потренируешь её, родимую, сегодня, а прятаться будешь в следующий заход.

Время истекло, и мы двинулись по разъезду.

Искали долго. Тимоху с напарником остроглазая Алия высмотрела по тени от макета, которую тот выставил из‑за кирпичей ровно на ладонь. Основательный пулемётчик закопался у насыпи очень хорошо, но по‑пулемётному: фронтом в одну сторону, а спина голая, и я «убил» его, просто зайдя сзади. Остальные пока что держались. Щуплый ефрейтор со своим напарником пропал так, что я минут десять глядел на штабель полусгоревших бревен и только на одиннадцатой понял, что штабель смотрит на меня.

И тут со стороны степной дороги послышался шум двигателя.

– Всем лежать! – сказал я громко, зная, что все услышат. – Занятие продолжается. Грузовику тут ловить нечего, пройдёт мимо.

Но грузовик мимо не прошёл.

Пыльная полуторка свернула с дороги и, переваливаясь через неглубокую канаву, пошла к пакгаузу. Пока она гудела мотором на переезде, я снова скомандовал в развалины:

– Заряжай! Приготовится к стрельбе!

Звук мотора проглотил пять коротких щелчков затворов. Алие я показал глазами на фундамент водокачки, и она неторопливо отошла туда, будто просто уступала машине дорогу, встала так, что до укрытия ей оставался один шаг.

Полуторка встала у пакгауза. Из кабины и кузова посыпались люди: я насчитал десятерых. Красноармейская форма, за плечами винтовки, у старшего на груди висел ППШ, и ещё один автомат я приметил у коренастого возле кабины. А вот выправки не было никакой вообще, и кузов, вроде бы, пустой: ни имущества в рогожных мешках, ни ящичка захудалого, только одни мятые сидоры.

Старшим у них был плечистый старший сержант с тремя треугольниками на засаленных петлицах и с этаким характерным прищуром, какой я хорошо изучил в той, первой жизни, только не на фронте. Так делают не военные, так щурятся блатные, когда прикидывают, что с тебя можно взять.

Бойцы были все небритые, ватники нараспашку, вороты неопрятных гимнастерок расстегнуты. Вот они уже разбрелись по разъезду, и встали‑то как нехорошо: двое к пакгаузу, один к путевому домику, коренастый с автоматом остался у машины, ещё двое двинулись вдоль насыпи. Будто разъезд занимали.

Я отмечал про себя: пакгауз выходил в сектор ефрейтора, домик глядел на Тимоху, насыпь держал пулемётчик, машину брал Гришка. Сходилось. Каждый вооружённый вставал в чей‑то сектор, и только сержант шёл прямо ко мне, а значит, сержант был мой.