Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 16

Засекли. Моргнула лампочка вызова телефона, командир взял трубку, выслушал приказ и отдал команду.

Внизу, в воронке, зашевелились. Наводчик получил координаты, прильнул к прицелу, заряжающий поднял мину и опустил в ствол трубы.

Бухнуло.

Первая мина ушла по навесной траектории и разорвалась далеко в стороне от катера, подняв столб воды у берега острова. Судя по слишком яркой вспышке, это была пристрелочная. Вторая легла ближе к катеру, подняв фонтан. Третья — ещё ближе. Чёрт! Вилка сужалась.

У катера оставалось полминуты. Может, меньше.

Я смотрел через прицел на миномётный расчёт. Солнце, наконец, вылезло выше и заглянуло в их воронку. Теперь я видел каждого.

Один из подающих тащил очередную мину, что-то говорил, голоса я не слышал, но видел, как тот хохотал и скалился, будто вышел на пикник с колбасками и шнапсом. Поднял он мину даже чуть выше нужного, красуясь перед товарищами.

И тут командир взвода встал и шагнул к наводчику — проверить поправку прицела. Встал прямо перед ним, на одной линии. Две фигуры, одна за другой, голова к голове. Пуля калибра 7,92 мм, выпущенная из маузера, на ста двадцати метрах сохраняет убойную силу, достаточную, чтобы пробить двоих насквозь. Я это знал.

Другого шанса не будет. Да и катер…

Но нет, рано. Я ждал.

Заряжающий поднёс мину к дульному срезу трубы и отпустил. Мина скользнула в ствол, ударник наколол капсюль, и миномёт утробно рявкнул, выбросив облачко дыма.

В эту же секунду я нажал на спуск.

Бах!

Звук моего выстрела слился с грохотом миномёта. Совпал почти идеально — я рассчитал момент, ждал, когда заряжающий отпустит мину, и примерно уже запомнил, сколько времени она идет по трубе вниз. Отдача ощутимо толкнула в плечо, качнув подвесной упор.

У лафета миномёта повалились сразу двое. Командир и наводчик распластались дохлыми тушками. У обоих пробита голова. Пуля прошла навылет через первого и достала второго. Никто в расчёте сразу не чухнул, что произошло, — выстрела не слышали за грохотом собственного миномёта.

Я спешно передёрнул затвор. Гильза вылетела, новый патрон встал в казённик. Нужно было срочно уходить с точки, но я не удержался и позволил себе ещё один выстрел. Целил в заряжающего, но один из подносчиков, поняв, что сработал снайпер, дёрнулся и неуклюже стал пригибаться, перекрыв обзор. Пуля ушла ему в лопатку. Он свалился. Двое других вышли из оцепенения и упали зябликами, слившись с землей.

Всё. Уходим.

Я спрыгнул на балку, потом дальше вниз, сиганул через глыбу кирпичной кладки. Над головой уже щёлкали пули — стреляли из станкового пулемета откуда-то с возвышенности на немецких позициях. Заметили фрицы мой выстрел. В предрассветных сумерках вспышка на дульном срезе карабина видна издалека, и опытный наблюдатель срисует позицию за секунду. Не зря некоторые советские снайперы предпочитали мосинку, а не самозарядную СВТ — у «Светки», поговаривали, вспышка заметнее из-за более короткого ствола.

Я упал на землю и пополз назад, к нашему дому. Теперь не напрямик, приходилось петлять, используя каждую ложбинку, каждую впадину, укрываясь за обломками стен и обгоревшими стволами тополей. Полз так быстро, как никогда не ползал ни в этой жизни, ни в той.

Бах! Бах! Сзади загрохотало. Координаты явно передали артиллерии, и снаряды ударили в угол дома, где я только что сидел. Кирпичная кладка осыпалась до основания, подняв тучу пыли.

Хрен вам! Выкусите! Успел.

Вот и наша позиция, дом впереди совсем близко. Я перекатился в воронку, отдышался. Последний рывок — метнулся за вывороченный обломок фундамента, потом дальше, и вот я уже внутри. Взвод был на ногах, бойцы заняли огневые позиции. Взрывы переполошили всех.

Внизу сразу наткнулся на Потапова. Комвзвода стоял у пролома с пистолетом в руке, хмурый и озадаченный.

— Сотников, твою мать, ты где был?

— Вывел из строя миномётный расчёт, товарищ лейтенант. Они заняли позицию для обстрела переправы. Уничтожена живая сила противника в количестве двух человек, командира и наводчика. Третьего снял — может, убил, может, ранил. Там, за насыпью, в ста метрах на восток противник организовал минометную точку в воронке. Координаты нужно передать в штаб полка, пусть решат вопрос с артиллерией, чтобы угомонить.

Потапов уставился на меня. Хотел рявкнуть — по лицу видно было, как у него дёргается жилка на виске, — но что-то остановило.

— Ты что, самовольную вылазку устроил? — проговорил он, но уже не зло, а как-то растерянно.

— Проявил боевую инициативу, товарищ лейтенант. Я же вас ночью будил, говорил про фонарики.

— Фонарики… — Потапов почесал затылок. — Ах ты чёрт, я думал, мне приснилось. Устал, подвыдохся я, Сотников, вчерась. Реальность со сном попутал, и так вот бывает.

Он помолчал, посмотрел на меня, на маузер за моей спиной, на мои затертые до черноты локти ватника, на серое от пыли лицо.

— Ладно, Сотников. Проверим. Координаты запиши и отдай связному, передадим в штаб. А пока можешь привести себя в порядок. Грязный же, как чёрт. Там от немцев бочка с водой осталась. Мойся. И поспи, раз всю ночь не спал.

— После победы отоспимся, товарищ лейтенант, — улыбнулся я.

Потапов посмотрел на меня долгим взглядом. Сам он выглядел не краше: щетина на впалых щеках, под глазами чернота. Потом вдруг это вытянутое от жуткой усталости лицо исказилось в усмешке со сдерживаемой горечью.

— После победы, говоришь… — повторил он и помолчал. — Знаешь, Скрипач, тут порой кажется, что мы не доживём и до завтра. Что нас просто сотрут в порошок вместе с этими развалинами. А потом такой вот чумазый музыкант приползает из ночи и говорит — «после победы». И хочется верить, чёрт возьми… Есть в тебе что-то, чего нет ни у кого. И у меня в том числе…

— Так и вы верьте, — сказал я твёрдо. — Победа будет.

Потапов кивнул, натянул пилотку и пошёл к связному. А я сел у стены, прислонил маузер рядом и закрыл глаза. В одном он совершенно точно прав, нужно было поспать хотя бы час. А потом снова начнётся. Умыться можно и потом… сил нет…

Занятый нами дом торчал на нейтральной полосе, чуть ближе к немецким позициям, чем к нашим. Но тут-то и была его сила — миномётам он не по зубам из-за толстых стен, из мелкой артиллерии по такой громадине палить бессмысленно, всё равно что тыкать вилами в стог сена наугад., а тяжелая артиллерия могла так вдарить, что накроет и немецкие позиции.

— Молодцы, соколики, — Коровин кряхтел, обходя каждого и выдавая пайку махры. — Держим дом, держим. Живы будем — не помрем.

Впервые от его слов повеяло чем-то похожим на бодрость. Но тут же старшина, как всегда, всё испортил:

— Ежели, конечно, бомбу на нас не сбросят. А то прилетит «лаптёжник» — и поминай как звали.

— Отставить упаднические разговоры, — гаркнул Потапов.

— Так я ж взаправду говорю, товарищ командир.

— Не нужна нам такая правда. Если бомбу сбросят, значит, все одно выживем. У нас приказ держать дом, а умирать приказа не было. Ночью пришлют связиста с телефоном и наблюдателя, будет отсюда обозревать немецкие позиции и корректировать огонь артиллерии.

— Хм, так это ж провод надо тянуть через нейтралку, — почесал затылок Коровин.

— Протянут. Не твоего ума дело.

Только закончил старшина нагнетать про бомбардировщики, как высоко в небе и вправду раздался тяжёлый гул. Все замерли и задрали головы. Гул был объемный, с характерным подвыванием двух несинхронизированных двигателей. Нет, не рваный треск истребителя. Это бомбардировщик, такой звук я уже выучил.

— Ну вот, Степаныч, — проворчал Кузьма, здоровенный сибиряк из старослужащих, оказавшийся здесь раньше всех нас. — Накаркал. Язык что помело, придержал бы.

— В укрытие! — оборвав всякое ворчание, скомандовал Потапов.

Укрытие в полуразрушенном двухэтажном доме — понятие условное. На верхние этажи лезть нам нельзя. Оставаться посреди комнат — тоже гиблое дело. Бойцы вжались в проёмы на первом этаже — там несущие стены толще, и если рухнет перекрытие, есть хоть какой шанс. Ванька забился под лестничный марш.