Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 15

— Заступишь чуть раньше, — сказал я. — Мне тут надо кое-что проверить.

— Чего ещё проверить?

— Увидишь. Пошли наверх.

Мы поднялись на второй этаж. Я показал ему позицию у окна и место, откуда наблюдать.

— Сиди тихо, как мышь. Контролируй сектор. В проёме не мелькай. Если что увидишь — не стреляй, запоминай. Понял?

— Чего? — Ванька зевнул, разинув рот, словно голодный бегемот.

— Рот закрой, — сказал я. — Пуля залетит — подавишься.

Ванька сдержанно хмыкнул и прикрыл рот ладонью.

— Ну а ты куда?

— Вон, видишь огоньки? — я кивнул в сторону нейтралки. — Немцы что-то мудрят. Я по-тихому проверю. На душе неспокойно.

— Куда? А командиру докладывал?

— Докладывал. Сказал — иди, не морочь голову.

— И что, он тебя отпустил?

Спросить моряк хотел подозрительно, с хитрецой, но так хотел спать, что об интонациях оставалось только догадываться.

— Отпустил, — кивнул я.

— Ой, врёшь ты, Скрипач, — Ванька прищурился. — По одному на разведку не уходят. Это самовольная отлучка из расположения подразделения.

— Считай, что боевая инициатива. Но никому ни звука. Ты понял?

— Понял, — Ванька помолчал, пожевал губу. Потом сказал тише: — Ты смотри, Скрипач, аккуратней там. Мы хоть на Нюрку-то забились, но жалко будет тебя. По-настоящему жалко.

— Ну спасибо, — я улыбнулся. — Я вообще-то помирать не собираюсь.

— Ну и ладно. Давай.

Я закинул за спину маузер, поправил на поясе кожаные немецкие подсумки с обоймами — их набралось порядочно, на первое время хватит. Проверил нож на поясе, подтянул ремни. Потом стал осторожно спускаться по лестнице, стараясь не хрустеть кирпичной крошкой под ногами. Прошёл через нижний зал, где спал Коровин, — старшина храпел так, что даже немцам наверняка было слышно, — и выскользнул через пролом в стене наружу.

На улице непривычная после зарева пожаров чернота. Где-то далеко справа постукивал пулемёт. Впереди, на нейтралке, было темно. Фонарики, если и были, все погасли.

Но я знал, где их видел, и уж точно не думал, что это могло мне померещиться. Так что теперь направился туда.

Глава 7

Пришлось продвигаться ползком. Немецкие позиции были близко, метров сто пятьдесят, может, двести. Каждый метр по открытому месту давался с потом, а иногда и с матом сквозь зубы. В той жизни-то я намотал по-пластунски немало, а в этом теле пришлось приноравливаться заново — руки длиннее, вес меньше, центр тяжести другой. Но через минут пять тело будто бы вспомнило, что от него требуется, и дело пошло. Ватник защищал от мелких обломков. Шинель я оставил в доме, а ватником разжился, сняв с одного из убитых наших бойцов. Извини, брат, тебе это уже без надобности, а я отомщу.

Ватник для таких вылазок гораздо удобнее, да его и ввели-то в армейское обмундирование как теплую поддёвку под шинель, но уж так он хорошо прижился, что разрешили использовать как верхнюю форму одежды.

Скоро или нет, но я подобрался довольно близко к тому месту, где приметил с высоты второго этажа огоньки. Отсюда, с земли, ничего видно не было — фонарики мелькали где-то в углублении, в воронке или окопе, не поймешь. Правее, метрах в семидесяти, торчал угол многоэтажного дома — стены осыпались от авиабомб, но вот этот единственный угол ещё стоял, выпирая в ночное небо этакой осыпающейся скалой.

И если забраться наверх, обзор получится что надо.

Пополз к развалинам, через битый кирпич и покорёженные балки перекрытий. Добрался до основания стены. Снизу угол дома выглядел неприступным — гладкий кирпич, ни одного нормального уступа, разве что мелкие выбоины от осколков. Но сбоку, где обрушилась лестничная клетка, из завала торчали деревянные балки, куски дощатых перекрытий и обломки стен, и всё это складывалось в некое подобие лестницы.

Я поправил винтовку и полез. Доска под ногой предательски заскрипела и бухнулась вниз. Я удержался от падения, нащупав стопой выступ. Но в ночной тишине звук распространяется дальше. Я замер…

Чуть переждал — вроде, пронесло. Полез дальше.

Ступил на кирпичный выступ, ухватившись за арматурный прут, уцепился за край разрушенной кладки. Она угрожающе качнулась, но устояла, только с лёгким с шорохом посыпалась крошка. Я прижался к стене и стоял так, пока не затихло. Ещё рывок — и я оказался на уровне третьего этажа, в проломе стены, откуда и открывался обзор.

Там внизу, за нашими позициями, лежала величественная Волга, тёмная, с тусклыми бликами луны. Дальний левый берег видно не было. А гораздо ближе, метрах в шестистах, из воды поднимался остров. Наши использовали его как прикрытие для небольших судов: пока катер шёл за островом, немецкие наблюдатели его не видели. Но стоило обогнуть — и судно оказывалось на открытой воде, на виду. Эту полоску реки, самый опасный участок, каждый раз нужно было пересекать на полном ходу.

Я глянул вниз, туда, где видел тот мигающий свет. Темно. Только угольки тлели — кто-то курил. Пролетела дежурная ракета, залив всё мертвенным светом, и я разглядел в воронке миномётный расчёт.

Тяжелый по нынешним меркам, узнаваемый миномёт GrW 34 на двуногом лафете. Цифра 34 означала, что принят он был на вооружение еще восемь лет назад. Труба смотрела как раз на оконечность острова, ровнёхонько туда, где наши суда выходили из-за прикрытия на открытую воду. Фрицев пятеро: офицер — командир взвода, наводчик, он же связной, заряжающий и два подающих. Рядом сложены в выкопанной нише ящики с минами.

Вот что вы задумали, гады? Просекли, что суда здесь проходят, и расположили миномёт аккурат на позицию для обстрела. GrW 34 — аппарат серьёзный: скорострельность до двадцати мин в минуту, дальность больше двух километров. Для лёгких катеров и гражданских пароходиков без брони, считай, верная смерть. Теперь нашим переправщикам придётся совсем худо. Да и нам тоже… Ведь всё снабжение шло с левого берега.

Без сухарей и махорки ещё можно сколько-то перебиться, а вот без боеприпасов — труба дело. Как отобъёшься, одной лопаткой? Я уже насмотрелся, как наши обшаривают каждый труп — и свой, и чужой, — извлекая обоймы и гранаты, и как из разбитых пулемётных гнёзд выковыривают даже и вдрызг погнутые пулеметные ленты, чтобы любой ценой извлечь патроны.

Нужно было снять расчёт. Или хотя бы вывести из строя ключевых — командира и наводчика. Без них миномёт, что слепой котенок.

Я кое-как устроился в проломе стены. Позиция неидеальная — узкая площадка, не самый лучший упор для ног, но хотя бы глубина какая-никакая была, чтобы длинный ствол маузера не торчал наружу. Из покореженного толстого провода, свисавшего сверху, я скрутил петлю и сунул туда ствол поглубже, используя её как подвесной упор для цевья. Жесткий упор безусловно лучше, но на безрыбье и ППШ пулемёт. Этого достаточно, чтобы стабилизировать винтовку в такой неудобной позиции. Маузер я пристрелял ещё засветло. Оптика цейсовская непривычна, но к перекрестию в прицеле приноровился. На такой дистанции, а до воронки было метров сто с небольшим, промахнуться трудно. Если только не спешить.

Оставалось ждать рассвета. Ночью стрелять нет смысла — через оптику ничего не разглядишь. И вот начало светать.

С высот Мамаева кургана ударила немецкая батарея — 105-миллиметровые гаубицы дали несколько залпов по левобережному леску. Вряд ли они что-то там разглядели, но фрицы знали, что на том берегу всегда скопление наших: пополнение, подводы с провиантом и боеприпасами ждут переправы. Били, считай, на авось, могут себе позволить, сволочи.

Рассветное солнце вычертило Волгу. Сначала проступил силуэт острова, потом заблестела водная гладь. И тут вдруг из-за островной оконечности вырулил катер. Маленький, допотопный, гружёный под завязку — еле выжимал узлов десять. Похоже, срочная доставка, и, скорее всего, боеприпасы, раз рискнули выйти на рассвете. Думали проскочить на небольшом судне.

— Давай, родной, давай, — прошептал я, прижавшись щекой к прикладу. — Пока не засекли.