Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 158

По развалинам шныряли крысы. Будто бы непуганые, и человека они опасностью уже не считали. Одна из них добрых полчаса возилась у мозеровского локтя. Стрелок вытерпел.

– Уже лучше, – подвёл итог Хаас, закрывая журнал и повернувшись к Рейнгардту. – На полигоне он вскочил бы через пару секунд.

Затем начались отработки передвижения по‑пластунски. И выяснилось, что ползать по полю или лесу – это совсем не то, что по кирпичу и осколкам штукатурки. Тут был нужен особенный навык и своя, особая выдержка.

– Стрелять здесь никто не будет, – объявил Рейнгардт. – Тренируемся тихо, рядом линия фронта, а здесь наш тыл. Выполняем следующее упражнение: преодоление ползком участка от той стены до подвального окна, тридцать метров. Ефрейтор Кесслер держит участок в прицеле с расстояния сто метров, фельдфебель Хаас записывает каждый раз, когда ползущий будет обнаружен. Каждая запись – ваша смерть. Русский увидит движение – выстрелит… Мозер, вы первый.

Мозер полз старательно, вжимаясь и перекатываясь за обломки, и к подвальному окну пришёл серый от пыли и очень довольный собой.

– Четыре, – сказал Хаас, сверившись с записями. – У печи, на осыпи, дважды у воронки.

Мозер так и обмер, не веря своим ушам.

– Слышали, Мозер? – Рейнгардт даже не повысил голоса. – До окна вы добрались четырежды убитым. Плохо… Ростовцев, теперь вы.

Ростовцев прополз те же тридцать метров, отнюдь не побив результат Мозера по времени, зато Хаас записал его один раз, на самом выходе, да и то, как сам признал, увидел по качнувшейся тени.

После пополз Кесслер, а участок держал в прицеле Ростовцев. Кесслер полз расчётливо, он каждый раз замирал, и видно было, что следующее укрытие он выбрал заранее, а заодно и то, что после. Ростовцев вёл перекрестием по участку и вспоминал станцию и кружку, что стояла у него на голове, когда Кесслер целился. И сейчас старался разглядеть этого чертового Кесслера… Но не увидел.

– Неплохо, – сухо кивнул Кесслеру Рейнгард, когда тот закончил. – Но… слишком долго. Вас могли убить из миномета.

А на ночь Рейнгардт отвёл их к завалу, из‑под которого, придавленные обломками стен, виднелись останки жильцов этого квартала: сгнившая плоть, торчащая жёлтая кость, чей‑то ботинок. Всё это явно можно было бы увидеть здесь и в августе. Хоронить погибших тут было некому.

– Позиции оборудуете здесь, по обе стороны от завала, – сказал оберст‑лейтенант. – Привыкайте к духу мертвечины, в этом городе такие соседи везде. Такое соседство, кстати, может быть полезным, никому не придет в голову искать стрелка среди трупов.

Ночь у завала вышла длинной. Мозер до рассвета дышал ртом и позиции не оставил. Кесслер замотал лицо платком‑шарфом. Ростовцев слышал, как в темноте под плитой возится крыса и тянет, тянет на себя истлевающую ткань трупа, и заставлял себя не слушать.

Утром выспавшийся Рейнгардт проверил позиции: подходы, следы, маскировку. Следов не нашёл и впервые за эти дни похвалил:

– Хорошо…

Никто из них не знал, что этой же ночью, через улицу, за двумя слоями битого кирпича, лежали двое и считали их.

Семён с Лёвкой, двое партизан, вошли в этот квартал ещё накануне. Старший первым почуял неладное, они присели в развалинах и разглядели, что происходит: тренировка немецких снайперов.

– Вот бы их гранатами… – хмурился Лёвка.

– Не достанем, – проговорил седовласый и опытный Семен. – Будем лежать, пока не уйдут. Опасно со снайперами шутить… И не высовывайся.

– Да я так… в бинокль посмотрю.

– Убери бинокль от греха подальше, – ворчал старший. – Не ровен час, срисуют тебя.

– Не срисуют… Они далеко, дядя Семен. Вот ближе подойдут, на автоматную очередь, и шмальну!

– Я те шмальну! Их пятеро, и стреляют метко. Сиди тихо, я сказал… и не отсвечивай, а лучше былинкой прикинься. Понял?

– Да понял я, понял. Эх…

– Ждем, когда уйдут, – припечатал старший.

Лёвка время от времени вздыхал, но больше о том, чтоб шмальнуть, не говорил. А немцы не ушли, вместо этого окопались и замерли на всю ночь. Как назло, ночь оказалась светлой, и Семен, подождав и почесав седоватую щетину, так и не рискнул дать приказ на отход. Опасно… Снайперы всю ночь будто именно их и караулили.

А утром пришел их главный, и у них началась какая‑то новая игра: разошлись по двое и стали выслеживать друг друга.

– Две дуэли, – объявил Рейнгардт. – Кесслер против Мозера. Ростовцев против меня. Сектор – оба квартала. Задача: найти противника раньше, чем он найдёт вас, и обозначить выстрел зеркальцем. Солнце пока низкое, блик виден. Фельдфебель Хаас – будет фиксировать, его пост в центре, у сгоревшего тополя. Оружие с собой, но патронник держать пустым. Огонь запрещён… Начали.

Ростовцев пробирался медленно, по теневой стороне, и думал о том, что выслеживать собственного командира – занятие странное, но полезное: злее учителя не найдёшь. Где‑то левее друг на друга охотились Кесслер с Мозером, но Ростовцев не слышал ни того, ни другого. Разбитый квартал молчал, будто он был тут совсем один.

И тут – выстрел! Карабин хлопнул совсем близко.

Звук коротко отразился между стенами и осел.

– Не вставать! – голос Рейнгардта перекрыл затихающее эхо. – Зарядить оружие! Секторы не бросать! Хаас – улица! Ростовцев – подвалы справа! Кто стрелял, доложить с места!

Никто не поднялся. Несколько секунд стояла тишина, потом из‑за обломка стены донёсся голос Мозера:

– Я стрелял, господин оберст‑лейтенант. Русский наблюдатель в проломе напротив. Цель поражена.

– Он был один?

– Видел одного.

– Значит, ищем двоих. Кесслер – окна слева. К телу не подходить.

К пролому двигались по всем правилам: Кесслер держал улицу, Ростовцев – подвальные окна, и только Хаас, проверив подход, наконец, приблизился и перевернул убитого. Рейнгардт подошёл последним. Русский лежал теперь на спине. Лет двадцати, не больше, совсем светлый, белобрысый, рот полуоткрыт, на щеке налипла кирпичная пыль. Пуля вошла под левую ключицу. Хаас коснулся его шеи и убрал руку.

– Документов нет, – доложил он, закончив обыск. – Наган, к нему семь патронов, в тряпичном мешочке сухарь, рядом бинокль.

– Русский агент, – сказал Рейнгардт. – Возможно, партизан. – Он повернулся туда, где за обломком лежал Мозер. – Ефрейтор. Доложите, как было.

– Я выслеживал Кесслера и лежал с карабином у плеча. В проломе шевельнулось, я перевёл ствол. Он приподнялся, наводил бинокль. Я выстрелил.

– Дистанция?

– Метров семьдесят.

Рейнгардт помолчал.

– Выстрел хороший, – сказал он, наконец. – Решение плохое. Русский партизан привёл бы нас к связным, к его сети, ко всем, кто его сюда послал. Мёртвый не скажет ничего. Хороший стрелок, Мозер. Плохой тактик, Мозер. – Он выдержал паузу и закончил ровно, без всякого выражения: – Тем не менее. С первым русским вас, ефрейтор.

– Благодарю, господин оберст‑лейтенант, – сказал Мозер.

Сказал он это бодро и даже поднялся ровно, только был немного бледен и не мог отвести взгляда от мертвого белобрысого парня у пролома. На стрельбище под Штутгартом такой выстрел принёс бы ему приз. Здесь результатом был труп. Короткая полуторакратная трубка, выданная взамен разбитой в Гумраке, сидела на его карабине непривычно низко, и Мозер зачем‑то тронул её пальцем, будто проверяя, на месте ли.

– Первый, – негромко сказал ему Хаас. – У меня в ту войну первым был француз. Его помню до сих пор, а остальных давно забыл.

Он достал свою тетрадь, но открывать пока не стал.

– Подтверждённое поражение. Записывать?

– Запишите отдельно, – ответил Рейнгардт. – Не в учебный счёт…

Глава 16

Справка Особого отдела НКВД Сталинградского фронта в УОО НКВД СССР