Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 157
– Спасибо, – сказала она нам обоим сразу.
– Спасибо скажешь после приказа, – усмехнулся Добрынин. – Бумага теперь пойдёт своим бюрократическим ходом. Может, за неделю обернутся, а может… Тут война, и неразберихи хватает. А ты пока учись. Да так учись, чтобы к приказу предстать уже готовой.
Наутро я вывел курс на построение. Алия в строй не встала: до приказа ей это было не положено, и она это понимала сама. Стояла у края площадки, чуть в стороне, в своём белом платке, с тетрадкой под мышкой, вся прямая и очень серьёзная.
– Товарищи курсанты. С сегодняшнего дня распоряжением командира медсанбата Алия Валиева допущена к занятиям и учебной стрельбе. Заявление о добровольном вступлении в действующую армию зарегистрировано. Военнослужащей она пока не является, в списки курсов не зачислена: оружие и патроны получает только на рубеже, из моих рук и под мою ответственность. Вопросы?
Строй молчал. Тимоха глядел с откровенным любопытством, пулемётчик – с уважением. Гришка открыл было рот, покосился на левый фланг, вспомнил, видимо, вчерашние три пробоины, что можно было уместить под ладонью, и рот закрыл.
– Вопросов нет, – подытожил я. – Тогда первое пожелание. Гриша, ты у нас формулярами заведуешь. Заведи‑ка на Валиеву учебную карточку, как у всех: фамилия, результаты, настрел.
– Есть завести карточку. – Гришка засопел, послюнил карандаш и вывел в своей тетради, старательно, по буквам: «Валиева Алия».
С именем он больше не ошибался.
До своих позиций оставалось меньше километра, и последние сотни метров оказались тяжелее всего пройденного пути.
Федотов держался, сколько мог: пробирался через завалы сам, пригнувшись, от укрытия к укрытию, и ни разу не пожаловался. А в одном разбитом дворе, за которым уже начинались «свои кварталы», что‑то в нем подломилось. Он осел у стены, тяжело дыша, и проговорил виновато:
– Всё, ребятки. Дальше, выходит, на ваших плечах. Говорил же: до куда могу – дойду, а дальше потащите.
– И потащим, – просипел Ванька, подставляя здоровое плечо. – Эка невидаль. Ты, товарищ разведчик, о плохом не думай, вставай давай.
Таня подхватила Федотова с другой стороны, и они медленно, стараясь не шуметь, побрели через черноту разбитого города. Приходилось петлять, часто они останавливались, вслушиваясь в темноту. Небо на востоке ещё чернело, но время уже поджимало: до рассвета надо было успеть.
На очередном привале, когда Ванька опустил Федотова у обломка стены и сам опёрся о стену рядом, из темноты, за грудой битого кирпича, недовольно проговорили:
– Топаешь, как лось по сухостою. Полгорода тебя слышит.
Ванька шарахнулся и чуть не выронил автомат, благо тот был на ремне. Буквально в двух шагах от Ваньки тень у кирпичной груды пошевелилась, и от неё отделился невысокий человек в накидке из мешковины, присыпанной кирпичной пылью, с винтовкой, обмотанной лоскутами.
– Саян⁈ – выдохнул Ванька. – Тьфу ты, лешак! Мы ж на тебя чуть не наступили!
– Совсем плохо ходишь, – рассудительно сказал Саян. – Я тебя от углового дома слышу. Фриц тоже услышит, фриц не глухой.
– Да у нас вон… раненый…
– Вижу. Я тут с охоты возвращаюсь… помогу…
Он снял винтовку и протянул Тане. Потом присел перед Федотовым и распорядился коротко, как у себя в тайге:
– Ты, Иван, вперёд иди, дорогу гляди. Татьяна сзади. Разведчика я понесу.
– Ты? – усомнился Ванька. Саян был Федотову примерно по плечо. – Один?
– Я сохатого на себе носил. Разведчик легче будет.
И он ловко принял Федотова на спину, поддев под колени, и пошёл: шагал мелко, но так ровно, что раненый у него на спине даже не охнул. Ванька только удивленно крякнул и заторопился вперёд. Скоро в полутьме перед ними замаячил вход в замаскированный лаз. Оставался последний рывок.
Когда наконец они выбрались из трубы, в подвале уже ждали. О чем‑то ворчал Коровин, а позади него Кузьма Бабаев раздвигал плечами всех, кто не успел посторониться.
Коровин увидел сразу: двоих в группе не хватало. Но ничего не спросил, а сразу распорядился:
– Живые вернулись, вот и ладненько! Остальное опосля. Кузьма, Федотова на нары, аккуратно. И чаю, чаю горячего, он у меня тута, на угольях.
Кузьма поднял Федотова, как ребёнка, разведчик утонул в его ручищах.
– Ну, медведь, – простонал тот, – задавишь ведь. Дотащили, называется, до своих…
Пьетро Морелли протолкался к Ваньке, ухватил его за плечи, оглядел закопчённую физиономию, обгоревший ватник и покачал головой:
– Ванья… Мадонна миа. Живой.
– Живой, Петруха, живой, – Ванька хлопнул итальянца по спине. – Нас, брат, огнём жгли, а мы не прожарились. Сырые ушли! Ха!
Таня стояла у входа, и у неё разом кончились все те нутряные силы, на которых она держалась все эти дни. Она успела подумать, что надо бы сесть, и тут её усадили: Коровин подвёл к нарам, сунул в руки кружку, горячую, обжигающую ладони, и от этого жара по ней, наконец, пошло тепло.
– Пей, дочка, – сказал старшина. – Это не тебе морковный, черный‑байховый настоящий, с сахаром.
Через несколько минут пришёл Прохоров: в накинутой шинели, с красной вмятиной от лежанки на щеке.
Обвёл глазами помещение: Таня, Семибородов. Федотов на нарах. Двоих не было.
– Где сержант Воробьёв? Где Горин?
Стало тихо. Таня не могла вымолвить ни слова – казалось, у неё и не было сил пытаться. Ванька поднялся, прокашлялся.
– Погибли, товарищ старший лейтенант. Женя, ефрейтор Горин, подорвался на немецкой растяжке в первую же ночь… А сержант Воробьёв… – Ванька сглотнул. – Николай нас из подвала вытащил, из ловушки. Немцы нас огнемётами жгли, а он с гранатой вперед, прямо в пекло пошел. Кабы не он, мы бы с Танюшей там тоже остались.
Прохоров помолчал, лишь желваки ходили.
– Лучших людей полк прислал, – проговорил он, наконец, глухо. – Не мальчишек необстрелянных, а лучших. А я теперь должен доложить, что оба не вернулись. – Он поднял глаза. – После гибели Воробьёва кто принял решение продолжать?
– Я, – сказали Таня и Ванька разом.
Они переглянулись.
– Я знала дорогу, – твёрдо сказала Таня. – Федотов оставался в тылу немцев. Вернуться без него значило бросить своего человека.
– А я был за старшего из военных, – добавил Ванька. – Решили вместе, товарищ старший лейтенант. Своего разведчика немцам не оставили.
– Что есть, то есть… – подал голос Федотов с нар. – Без них я бы не вышел. У меня есть кое‑какие сведения, товарищ старший лейтенант. Считаю важными. Про Гумрак, про особую снайперскую группу… Ну и так, ещё другое по мелочи…
Прохоров посмотрел на него долгим взглядом. Потом повернулся к остальным:
– Товарищи, прошу выйти… Останутся Федотов, Семибородов и Татьяна.
Когда все вышли, Федотов стал рассказывать, вытащив из‑за пазухи исписанные листовки, и изредка сверяясь с ними.
В этой части западной окраины Сталинграда не осталось ни одного целого дома. Жителей либо убило ещё августовскими бомбёжками, либо выгнали немцы, когда продвигались к Волге. И теперь торчали только полуразрушенные стены, печные трубы да обгоревшие строения.
Рейнгардт гонял своих стрелков по развалинам так, что к ночи даже самые молодые из парней валились с ног.
– Запомните, Сталинград не учебный полигон, – говорил он, прохаживаясь вдоль кирпичной осыпи с тростью, наконечник которой был обмотан тряпкой. – На полигоне вы знали, где мишень. Здесь мишень знает, где вы. Привыкайте к этой мысли до того, как её вам объяснит русская пуля.
День начал с тренировки на неподвижность. Рейнгардт лично уложил каждого в завал: Кесслера под рухнувшую балку, Мозера в щель между печью и обвалившейся стеной, Ростовцева в воронку, присыпанную битым кирпичом. Лежать полагалось три часа, не шевелясь, что бы ни происходило вокруг. А происходило многое: Хаас, гуляя по развалинам со своим журналом, сбрасывал рядом с лежащими кирпичи, проходил в полушаге, задевая сапогом маскировку, а один раз долго стоял над самой воронкой – позицией Ростовцева и неторопливо курил, стряхивая пепел ему на спину.