Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 153
– Вопрос верный, – не стал юлить замполит. – Но пока его еще нет – вот. Мы сами… – Он развернул газету второй полосой, во весь разворот, и поднял над головой. Через всю страницу шёл заголовок: «Защищать Сталинград всеми силами с земли, с воздуха и с воды!» Ниже серело фото: орудие бьёт из развалин, расчёт пригнулся у щита. – Наше дело – Сталинград, товарищи. С земли, с воздуха и с воды… Всё на сегодня. Газету оставляю: там ещё рассказ Катаева, «Партизан». Почитайте, кто пободрее, вслух лежачим.
После политинформации Потапов не пошёл в палату. Встал у окна в коридоре.
– Михаил Андреич, – Краснов подошёл неслышно по своей разведчицкой привычке. – Ты только глупостей не надумай. Я же вижу.
– Чего я надумаю?
– К начальнику госпиталя проситься, на досрочную выписку. Думал? У тебя на лице написано, крупными буквами. Как, вон, заголовок в газете.
Потапов промолчал. Именно это он и собирался сделать.
– Не отпустит он тебя, – спокойно сказал Краснов. – Рана у тебя какая была, помнишь? То‑то. Недолеченный боец для взвода в тягость, ты же сам рассказывал, так Мухе говорил, когда он с температурой в караул просился. А наши там… наши воюют. И мы вернемся, подмогнем… Только чутка позже. Когда здоровье поправится.
Потапов покосился на него. Разведчик стоял рядом и глядел в то же окно.
– Складно ты научился говорить, Егор.
– С кем поведёшься… Пойдём. Там Саша пришла.
Сашиного прихода в госпитале ждали, как почты. Ей было двенадцать лет. Мать на время отправила её из Саратова к тётке в Красный Кут, а до того она весь год ходила по многочисленным саратовским госпиталям. Аккордеон у неё был отцовский, купленный с рук ещё до войны: огромный, весом, наверное, в половину самой Саши. Она таскала его через плечо на широком ремне, чуть кренясь на ходу, и на все предложения помочь отвечала: «Спасибо, я привыкшая. Папа сказал: инструмент из рук не выпускают, в чужие руки не отдают»!
Отец её воевал где‑то под Сталинградом. Письма от него приходили редко.
Девочка появлялась обычно после обеда, устраивалась в столовой на лавке, или иногда в палате у лежачих, на табуретке, растягивала свой инструмент и играла, что просили. А просили почти всегда одно и то же.
Вот и сейчас она уже сидела на лавке, свесив ноги в заштопанных чулках. Аккордеон стоял рядом, и вокруг понемногу собирался кружок: раненые подтягивались из всех палат, санитарки останавливались с вёдрами.
– «Катюшу», Сашенька!
– «Катюшу» вчера пела. – Саша деловито продевала руки в ремни. – Сегодня начнём с «Землянки». Мне её вчера один дяденька‑танкист заказывал, с ожогами который, я ее сегодня выучила. Ему в палату слышно будет?
– Слышно, дочка, – сказала санитарка. – Ты погромче только.
И Саша заиграла.
Пела она не по‑детски. То есть голос был детский, чистый и тонкий, а вот звучали все слова совершенно по‑взрослому. Рассказывала девочка, будто про себя, историю про печурку и огонь, и про четыре шага до смерти. Бойцы, вынесшие эти четыре шага на собственных ногах, сидели вокруг и слушали, веря Саше, зная – всё это для неё не просто выученные слова.
Потом был «Вечер на рейде», и строчку «прощай, любимый город» подтягивала уже вся столовая, вразнобой, кто как мог и умел, хриплыми голосами.
– А теперь, – Саша одёрнула платьишко под огромным инструментом и снова серьёзно положила пальцы на клавиши, – я спою свою. Только она короткая, я дальше ещё не придумала. Она про Сталинград.
– Давай дочка!
– Ждем, Сашенька! – доносилось со всех сторон.
Она тронула клавиши и вдруг запела необычно низким, почти и не детским голосом:
Враг рвётся к волжскому простору,
Горит река и стонет град.
Но встал стеной бойцов суровых
Непокорённый Сталинград…
В кружке никто не шевельнулся. Наступила тишина. На последней строке здоровенный сапёр с забинтованной головой прикрыл глаза широкой ладонью.
Саша допела своё четверостишие, повторила его второй раз чуть тише и сложила меха.
– Всё, – виновато сказала она. – Дальше пока не сочинилось.
– Спасибо, Сашенька, – хрипло сказал кто‑то, и выздоравливающие поддержали. – Ты это… ты её обязательно завтра ещё раз. С начала…
Глава 14
Утром я выстроил курсантов на нашем импровизированном полигоне в ложбине и начал инструктаж:
– Сегодня, товарищи, продолжаем отрабатывать стрельбу по неподвижной цели. А неподвижная цель для нас, прежде всего – это снайпер противника.
После стрельбы по самолёту‑разведчику многим, очевидно, показалось это лёгкой задачей. Разглядев их улыбки, я твёрдо проговорил:
– Но, в отличие от прочих целей, всегда помните: перед вами тактически умелый, опытный и находчивый враг, к тому же очень меткий стрелок, и нахрапом его не возьмёшь. Тут нужна хитрость: надо втянуть его в свою игру и постараться привязать к облюбованной им позиции.
– А как это сделать? – тут же спросил Тимоха.
– Об этом и будем сегодня подробно говорить. Перво‑наперво придумывайте ложные ходы и рассеивайте его внимание: путайте следы, сбивайте с толку, утомляйте его снайперскую сосредоточенность замысловатыми передвижениями. Он должен думать, что вы можете появиться где угодно, и тогда вы его перехитрите. Снайпер, товарищи, это, считай, призрак: появляется там, где противник его совсем не ждёт.
– Ну, товарищ инструктор, – проговорил Гришка. – Призрак у нас пока только вы.
– Вот моя задача вас и научить, как стать такими же. – Я оглядел строй. – И запомните, в чём сила вашей работы. Вы не вступаете в открытое боестолкновение: вы неожиданно появляетесь и бесследно исчезаете после единственного выстрела, и для противника это выглядит на грани сверхъестественного. От вашей пули не спасает расстояние, против неё беспомощна любая охрана. Вы способны в корне менять обстановку на поле боя, а само ваше присутствие будет камнем давить врагу на психику, заставит его гнуться к земле, прятаться и бояться высунуться из‑за собственного бруствера.
Поднял руку пулемётчик, человек основательный и к стрелковому делу ревнивый.
– Товарищ инструктор, а всё же непонятно мне. Пехота залповым огнём поразит больше живой силы, а пулемёт, машинка серьёзная, и подавно. Мы же делаем один выстрел. Неужели ж он так страшен для врага?
Спросил – и смотрит на меня, ждёт.
– Страшен, – кивнул я, – потому что снайпер для врага невидим и неуловим, а пугает больше всего сама его недосягаемость и безнаказанность. Он появляется из ниоткуда, выполняет работу, уничтожает цель, которую сам выбрал и уходит будто бы в никуда. Но враг‑то понимает: исчезнув в одном месте, снайпер объявится в другом, а такое ожидание смерти бывает хуже самой смерти… И скажу вам, товарищи, как есть, без красивостей: снайпер – это охотник на человека, на самого опасного хищника на земле.
Кто‑то задумался или стал глядеть себе под ноги, а кто‑то продолжал слушать внимательно. Я знал, что такое не всем понравится, но пояснял дальше ровно, не прерываясь:
– Как всякий охотник, он должен уметь терпеть и ждать нужного момента, а в ту самую долю секунды, когда все условия подходят, принять правильное решение и мгновенно его использовать. Вот только снайпер в своём ожидании не пассивен: он поворачивает события так, чтобы цель сама вышла туда, где её удобно поразить.
– А если промахнулся? – спросил щуплый ефрейтор.
Он у меня был из самых наблюдательных курсантов, стрелял пока довольно средне, зато видел и подмечал многое.
– Всякое бывает. Но запомните, товарищи! Промах – это ошибка, а ошибка – это прежде всего последствия недостаточной подготовки. Любой человек, скажете вы, имеет право ошибаться, но вот снайпер такого права не имеет. Про сапёров говорят, что сапёр ошибается один раз, так вот, я бы это выражение перенёс и на нашего брата: снайпер тоже ошибается один раз. Потому работу свою он обязан выполнять безупречно, а безупречность, товарищи, это прежде всего тяжёлый, изнурительный труд… Да, снайперу предоставлено много возможностей, куда больше, чем в пехоте или же артиллерии: охота, свободный поиск, и ни одно подразделение на войне такой свободы не имеет. Но эта самая свобода нас и обязывает. Пехотинец, пулемётчик, миномётчик имеют перекур, а снайпер на работе всегда, кроме хорошо продуманного времени сна. Мы всегда в бою, даже когда лежим и ждём, и результат свой хороший снайпер показывает ежедневно.