Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 14

Потапов помолчал. Поднял с пола пустую гильзу, покрутил в пальцах и бросил обратно.

— Знаешь, что, Сотников. Пока оставь маузер себе. Но решать будет товарищ Иваненко, командир роты. Есть у нас в роте два снайпера уже, и толку с них, как с козла молока… а в моём взводе каждый боец на счету. Из окопа, знаешь ли, тоже метко бить нужно. Так что не лезь пока. Неизвестно ещё, доживём ли до утра. Сейчас немцы прочухают, что дом взяли, и начнётся. Миномёты, конечно, нас не возьмут, но, если лёгкую пушку подкатят, тогда худо.

— Нельзя здесь всем оставаться, — сказал я.

— Приказ был закрепиться, Сотников. Или для тебя приказ командира батальона — пустой звук?

— Оставьте здесь меня и пару бойцов, — сказал я. — Если артиллерия начнёт работать, всем незачем помирать. А пехоту, если что, отобьём при поддержке из ваших окопов.

Я помирать тоже не собирался, но вряд ли немцы будут отбивать дом ради одного только наблюдательного пункта. Им проще отработать его с расстояния. А я уже видел, что стены толстые, укрыться от снарядов есть где. И лучше, как раз троим, а не всем взводом.

Потапов недолго помолчал. То ли думал, то ли не хотел при бойцах признавать, что я прав.

— Ты, Сотников, меня под трибунал подведешь за такое своеобразное толкование приказа командования. Слушай приказ, — выпрямился лейтенант и повернулся к старшине. — Раненых перевязать. Трофейное оружие и боезапас собрать. Выбрать каждому позицию, выставить часовых. Ждём темноты, потом раненых оттащить в окоп.

— Жрать-то как охота, — пробурчал сибиряк.

Он уже сидел на корточках и выкладывал на пол содержимое немецкого ранца, а сам при этом светился, как ребёнок под ёлкой. Ванька тоже потрошил трофеи.

— Смотрите! Шоколад! — Ванька поднял тёмную плитку в вощёной обёртке, развернул, понюхал и откусил угол. Пожевал, сморщился. — Вот немчура чертова. Не шоколад, а камень, твёрдый, как кирпич, а горький-то какой, аж во рту вяжет, словно черемухи кулек сжевал. Тьфу…

— Ну ты всё-то не лопай! — прикрикнул на него кто-то. — Харя треснет, другим оставь!

— Другим — вон, тушёночку берите, — Ванька вытащил из ранца жестяную банку с немецкими буквами и цифрами на донышке, повертел в руках и швырнул бойцу. — А это что у нас? У-у… Галеты!

Он тут же достал и пачку галет в бумажной упаковке, разорвал, захрустел.

Обстановка разрядилась мгновенно. Минуту назад эти люди кололи штыками, били лопатками, резали ножами — сражались насмерть, а теперь потрошили немецкие ранцы с весельем, какое бывает только у людей, переживших смерть и вдруг обнаруживших, что жизнь продолжается, и в ней даже есть шоколад и консервы.

Бойцы передавали друг другу банки, хрустели галетами, делили тёмную плитку. Худой боец, Сашка, нашёл пачку немецких сигарет «Юно» — тонких, в красивой коробке с орлом, и закурил, блаженно щурясь. Но недолго. Всего через пару секунд он нахмурился и плюнул.

— Слабые, — оценил курильщик, выпуская дым. — Не махорка, конечно. Как воздух куришь. Но ничего, сойдёт.

— А ну-кась, дай штучку на пробу, — подскочил к нему Ванька.

— За штучку бьют по ручке.

— Немчуровое барахло зажилил? — возмутился Семибородов.

— Да шуткую я, — разулыбался Сашка. — Бери хоть всю пачку… такой дряни не жалко.

В другом ранце обнаружился сыр в обёртке из провощённой бумаги. Сибиряк поднял его на ладони, как драгоценность.

— Братцы, сыр! У фрицев сыр! — объявил он с таким восторгом, будто нашёл слиток золота. — Вот же живут, гады! Сыр на передовой! Мы тут сухари грызём, а они сыр жрут!

— Ну а теперь мы жрём, — хмыкнул Коровин и отрезал себе кусок ножом. Пожевал, кивнул. — Годный сыр. Но кубанский добрее будет. Вот скажу я вам, ребята, фашист — тварь, а снабжение у него поставлено. Этого не отнимешь.

— Ты, старшина, за фашиста не агитируй, — беззлобно ответил сибиряк.

— Я не агитирую. Я жру его сыр. Это называется трофей, добытый у врага, а не агитация.

Бойцы рассмеялись. И от этого смеха стало теплее, хотя вокруг лежали ещё не убранные трупы, пахло порохом и кровью.

За окном садилось сентябрьское солнце, и косые лучи били через пробоины в стене, расчерчивая пыльный воздух рыжими полосами. Тела немцев оттащили в дальнюю комнату и забросали обломками, предварительно стянув с них сапоги. Своих убитых положили у стены, рядком, прикрыв плащ-палатками. Их было шестеро: Рябков, парень, бросивший гранату, и ещё четверо, чьи имена я не успел узнать.

Война дала нам несколько часов тишины, кусок немецкого сыра и галеты. Немного. Но сейчас, в этих развалинах, и этого хватало, что бы ощутить: я всё ещё жив.

Когда настала ночь, я встал в караул в захваченном доме.

Выбрал место на втором этаже — окно с хорошим обзором на немецкие позиции. Но в проёме не маячил, ушёл в глубину комнаты на несколько шагов. Я давно привык работать из глубины, чтобы ствол не торчал наружу и лицо не белело в проёме.

В темноте снайперы не работают, но шальной осколок или пуля достанут где угодно. Да и незачем фрицам показывать, что это окошко — отличное место, слишком удобное для стрельбы, грех такое терять.

Ночь выдалась подозрительно тихая. Когда на войне слишком спокойно, то жди беды, ухо держи востро. Обычный фронтовой фон — перестрелки и хлопки ракетниц — всё это стихло, будто немцы разом уснули. Но я-то знал, что такого быть не может. Затихли — значит, готовят что-то особо пакостное.

Стоял и как только мог вглядывался в темноту. Где-то там, за домами и развалинами залегла немецкая пехота. Фрицы особо не таились, чувствовали себя хозяевами. И вдруг — еле заметно мелькнул свет. Короткий огонёк, будто кто-то на секунду включил фонарик и тут же погасил. Пригляделся. Второй лучик. Потом третий. Левее немецких позиций, на нейтральной полосе. Что же там происходило? Немцы что-то делали на ничейной земле, и делали это ночью, прикрываясь тишиной и тьмой.

Я спустился вниз и растолкал Потапова. Комвзвода спал, привалившись к стене, пилотку надвинул на глаза, руку положил на кобуру — даже во сне не отпускал.

— Товарищ лейтенант, — тронул я его за плечо. — Там огоньки.

Потапов дёрнулся, сдвинул пилотку, уставился на меня мутными со сна глазами.

— Чего?

— Я на часах стоял, увидел свет фонариков. На нейтралке. Немцы что-то мудрят.

— Ну и что? — Потапов потёр лицо ладонью. — Жрут, гады, с фонариками.

— Да нет, это нейтральная полоса. Там жрать нечего и некому. Три фонарика — работают, точно не жрут.

— А ты что, Сотников, пост оставил?

— Ну а как я вам доложу?

— Иди, иди, займи пост. Когда палить начнут — узнаем, что это. Иди.

Время и энергию на жесты в темноте я не тратил, хотя так и хотелось всплеснуть руками.

— Так, когда палить начнут, поздно будет.

— А что мы сейчас сделаем? — Потапов надвинул пилотку обратно. — Ни одного бойца туда не пущу. Всё, иди. Не морочь голову.

Я понял, что спорить бесполезно. Потапов устал до того состояния, когда ему почти все равно. Двое суток без нормального сна — тут любому не до фонариков на нейтралке.

Оставив лейтенанта, я пошёл будить Ваньку.

Морячок спал, свернувшись калачиком у стены, подложив под голову вещмешок. Сопел и хмурился во сне. Я потряс его за плечо.

— А? Что? — Ванька подскочил, хлопая глазами. — Скрипач, ты? А я уж думал…

— Что думал?

— Сон такой дурацкий приснился, — Ванька помотал головой, приходя в себя. — Будто я обратно на корабль вернулся, а на палубе Нюрка стоит в белом платье и держит тарелку с пирожками. И говорит: «Ванечка, садись кушать, война кончилась». А я сажусь, беру пирожок, откусываю — а он из… кирпича. Ну прям как тут все обломки под нами. Представляешь? И Нюрка говорит: «А других нету, Ванечка, только кирпичные». И тут ты меня толкаешь. Тьфу.

— Бредовый сон, — сказал я. — Слушай, твоя очередь дежурить.

Ванька машинально глянул на запястье — сверить время. Но часов там не было. На секунду лицо его дрогнуло — вспомнил, что выменял часы на шоколадку для Нюрки. Потом тряхнул головой и полез за автоматом.