Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 148

– До дома Марфы сегодня не успеем, – проговорила она. – До рассвета не дойти, днём на улицу высовываться нельзя. Нужно пересидеть.

– Чего? – Ванька захлопал глазами. – Я думал, мы обратно, к своим. Разведчики же… ну… нет их более.

Казалось, он так давно, как сказал только что, держит дом Потапова, что и те стены его держат. Без них Морячок глядел будто бы растерянно.

– Николай и Женя погибли, – тихо сказала Таня. – А приказ никто не отменял. Дойдём до Марфы и проверим Федотова.

Ванька отвёл глаза. Потом подтянул ремень автомата и решительно проговорил:

– Дойдём. Раз Николай нас вытащил, дойдём обязательно. – Он огляделся. – Тогда здесь и отсидимся. Место подходящее, запасной выход есть.

– Хорошо… – улыбнулась Таня, легко отдав Ваньке роль командира.

Морячок устроился у стены и вздохнул:

– Эх, жаль, сидор мой сгорел. Жрать‑то охота… Во, гляди‑ка: страх отпустил, теперь требуху набить хочется. Вот почему так? Вроде не до харчей, ан нет, под ложечкой сосет.

Он охватил живот пятернёй, будто так терпеть голод было легче.

Таня молча вытащила из глубокого кармана ватника банку тушёнки.

– Еда у нас имеется.

– О! – Ванька аж привстал. – А ты когда ж её прибрать успела?

– Это не я. Семён сунул.

– Понятно. Спасибо добрым людям. Ну, значит, живём!

– Живём, Ваня, – сказала девушка. – Дорогой ценой жизни наши сохранены, и мы обязаны жить… Давай есть.

Ванька впервые за эту бесконечную ночь усмехнулся. И Таня не удержалась, улыбнулась тоже.

Морячок пристроился вскрывать банку ножом, сопя и приговаривая, что фрицам он за всех отомстит. А Таня снова привалилась к холодной кладке и подумала об Алексее Сотникове. Как он там, в госпитале?

Из оперативного приказа № 1 Верховного главнокомандующего вооруженными силами третьего рейха А. Гитлера:

'Летняя и осенняя кампании этого года, за исключением отдельных еще продолжающихся операций и намечаемых наступательных действий местного характера, завершены. Достигнуты крупные результаты…

Подготовка к зимней кампании идет полным ходом. Эту вторую русскую зиму мы встретим более тщательно и своевременно подготовленными.

Сами русские в ходе последних боев были серьезно ослаблены и не смогут зимой 1942/43 г. располагать столь большими силами, которые имелись у них в прошлую зиму. Тем не менее, эта зима может оказаться столь же суровой и тяжелой…'

На самую окраину Сталинграда, в ближний тыл шестой армии, группу Рейнгардта перевели временно. Переход сделали затемно, пешим порядком, и разместились в уцелевшем домике на тихой окраинной улице. Ходатайство для временного перевода Рейнгардт обосновал доходчиво: его стрелки тренировались на полигонах, среди сосен и стрельбищных просторов, а город, как снайперы, не освоили. Два дня они будут привыкать к развалинам. Учиться различать бойницу среди дыр, выбирать позицию среди обломков, ползать и маскироваться. И только потом он выпустит их на охоту.

Сегодня группа лазила по разбитым окраинным кварталам. Рейнгардт гонял их по дворам и лестничным клеткам, ставил задачи на тренировку глазомера, заставлял отыскивать друг друга в завалах. Хаас ходил следом со своим журналом, делал пометки и ни разу никого не похвалил.

А вечером оберст‑лейтенант неожиданно отпустил стрелков до отбоя. Сам он остался при штабе и засел над картами.

– Только не забывайте, – сказал он вслед, – кто вы и зачем здесь.

И сунул какую‑то бумажку Кесслеру.

Стрелки озадаченно смотрели на своего начальника, пока тот молча удалялся. Неужели жесткий и циничный Рейнгард разрешил им отдыхать. И где? Здесь, в Сталинграде…

Такую редкую возможность, однако, стрелки не могли не использовать.

– Предлагаю немного развлечься, – заявил старший из них, Кесслер, помахав бумажкой. – Это наш пропуск в одно интересное местечко, господа.

Дорогу им показал писарь из штаба. Заведение помещалось в подвале углового дома, устоявшего среди развалин, и звалось штабс‑кантиной. До войны в этом доме была сберегательная касса, и в помещении уцелело обширное хранилище. Теперь здесь располагалось питейное заведение.

У входа их остановил фельдфебель‑распорядитель со списком: рядовым сюда хода не было, за исключением допущенных от штабов и команд, которых могли пропустить только списочно. На ефрейторские шевроны стрелков он глядел долго и через добрых полминуты недовольно поджал губы. Кесслер подал разрешение штаба, истребованное Рейнгардтом через адъютанта. Фельдфебель внимательно перечитал его дважды.

– Ефрейторы… в штабс‑кантину… – проворчал он, возвращая бумагу. – Новые порядки.

Но посторонился.

Внутри оказалось тепло и накурено. Гудела жестяная печка, сделанная из бочки, под потолком горела электрическая лампочка – редкость в здешних местах, но в тылу электричество еще было. По всему полутемному помещению расставлены столы с лавками. За ними десятка полтора посетителей: лейтенант, пара гауптманов из тыловых служб, штабные унтер‑офицеры. В углу звучал граммофон, и заезженная пластинка в который раз обещала кому‑то встречу у казармы, под фонарем.

За сколоченной из фанеры стойкой можно было купить шнапс, кислое вино, сигареты и плитку шоколада. Посетители заведения платили рейхсмарками. Горячего здесь не готовили, но за неимением пирогов и сосисок с капустой всем для радости хватало немудрёной выпивки и дешевого курева. Командование такие заведения поощряло, пока ещё снабжение работало более‑менее регулярно

– Садитесь, камрады, – окликнули снайперов от ближнего стола, где были раскиданы тертые карты с серой рубашкой. – Мне для ската двоих не хватает. А третий будет подменным, так и играть веселее.

За столом сидел жилистый унтер‑офицер с тёмным, обветренным лицом. На вид ему было под сорок, хотя могло оказаться и тридцать. Перед ним стоял стакан, карты же он при виде новых посетителей собрал со стола и выровнял в колоду.

– Пауль Винтер, – представился он. – Пехота. Третий месяц здесь. Нашу роту перевели в резерв дивизии: меньше взвода от неё осталось, ждём пополнения.

Сели. Кесслер принёс от стойки бутылку и стаканы, Мозер щедро выложил на стол шоколад. Ростовцев сел с краю, к стене.

Пауль выкинул из колоды шестерки. Раздали. Скат пошёл неспешно, под слегка охрипший граммофон.

– Слышали новость? – Мозер сиял. Он вообще не умел скрывать настроение. – У Тракторного завода наши к Волге пробились! Фронт русских разрезан. Ещё нажать, и всё. К Рождеству, глядишь, дома будем.

Винтер разложил карты, поглядел в них и ничего не ответил.

– Что, или не рад? – удивился Мозер.

– Рад, – отозвался Винтер. – Только вы, господа, я вижу, новенькие здесь. Так я вам скажу: не спешите загадывать желание на Рождество.

– Это почему же?

– Потому что русских здесь не победить так быстро, как об этом пишут в наших газетах и вещают по радио. Я в августе тоже думал: месяц, ну полтора. Все так думали, кто сюда приезжал. – Винтер оглянулся на соседний стол и понизил голос: – Мне кажется, этих русских и сам фюрер недооценил.

Мозер поперхнулся шнапсом.

– Ты думай, что говоришь! Ты усомнился в дальновидности фюрера?

– А что я говорю? – Винтер спокойно поглядел на него поверх карт. – Фюрер далеко, а я здесь, и я не про политику говорю, юноша. Я говорю, что сам вижу.

– И что же ты видишь? – спросил с интересом Кесслер, вмешавшись в разговор.

Винтер отпил из стакана.

– Вижу вот что. Нам говорили: у Ивана ничего нет, одна пехота да танки, их броня слабее нашей, и неграмотные крестьяне разбегутся на все четыре стороны при первом ударе. А Иван все никак не разбегается. Иван дерётся так, будто ему всё равно, живой он будет или нет. В сентябре мы брали высоту в городе, так между собой её Мёртвой прозвали. Русские ее называют каким‑то там курганом, кажется. Взяли. А вечером приполз наш ротный повар с термосом: каши рисовой на молоке притащил, на полную роту наварил. Ему подставляют котелки, он накладывает. И вот котелки кончились, а термос что же, почти полный остался. Как теперь помню, поглядел он на этот термос, сел на землю и заплакал. Крепкий был парень, наш повар…