Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 149

За столом стало тихо. Пластинка кончилась, но иглу никто не переставил. Дойдя до последней канавки, та тихо шипела, отмеряя круг за кругом.

– Играем, – сказал Винтер.

Сыграли кон.

– А что пленные? – поинтересовался Ростовцев. – Говорят большевики все безграмотные, это правда?

Винтер забрал взятку и продолжил, не поднимая глаз от карт:

– Да и пленных тут мало, не столько, как на других фронтах.

– Не берёте в плен? – спросил Мозер.

– Почему. Брать‑то берём. Только сложно взять русского в плен: не сдаются они, отстреливаются, пока вовсе не издохнут. А один раз ночью слушаем: поют. Всю ночь у них пели протяжно так и грустно, наши ещё смеялись, что Иван поминки свои отмечает. А под утро они на нас молча пошли. Абсолютно молча, во весь рост, будто призраки, и не кричали даже своего истошного «ура». Будто уже умерли и хотели нас забрать с собой… туда… Я после этого неделю спал, парни, скверно. – Он усмехнулся одними губами. – А за нашими позициями через месяц выросло целое поле деревянных крестов.

– Всякий фронт страшен, – заметил Кесслер. – Я слышал похожее про Верден от нашего фельдфебеля.

– Может быть. Только ваш фельдфебель много лет Верден забыть не может, верно? Вот и я этого города не забуду. – Винтер повёл рукой. – А слышали вы, камрады, как играет «сталинский орга́н»?

– Что ещё за орга́н? – не понял Мозер.

– Русские реактивные миномёты. Когда идёт залп, сначала воет воздух, а потом земля встаёт дыбом. Лежишь, вжимаешься в эту проклятую землю и молишься, хоть сроду не молился. А русские называют их «Катюшами». Женским именем… После одного такого концерта я хоронил приятеля. Врач насчитал в нём три десятка осколков. – Винтер аккуратно положил карту. – Так что вы пейте, парни, пейте. Шнапс тут хороший, а на Рождество не загадывайте. Наверняка не все его смогут встретить.

Мозер нахмурился, но перебивать не стал.

– Мрачный ты человек, Винтер, – сказал он, наконец.

– Я не мрачный. Просто я здесь третий месяц… Ваша сдача. Кстати, камрады, а вы‑то сами откуда? – Он неторопливо оглядел всех троих. – Стрелки, что ли? Из этих, сверхметких?

– Мы… – начал Мозер.

– Хайнц, – ровно сказал Кесслер.

– Да брось, Лотар! – Мозер говорил уже громче прежнего и, наливая, неловко плеснул шнапс мимо стакана. – Что тут скрывать, когда он сам всё разглядел? Да, стрелки. Особая команда. И прибыли мы за одним человеком. За русским снайпером. Его тут зовут Призраком.

– Ты слишком много пьёшь, Хайнц, – сказал Кесслер.

– Про Призрака здесь и так вся армия знает!

Стало вдруг тихо, ближние головы повернулись к их столу. Винтер снова отставил свой стакан.

– Вот как… Стало быть… За Призраком…

– За ним! – Мозер стукнул стаканом о стол. – Вот только вопрос, кому из нас повезет всадить в него пулю первым…. – Он многозначительно кивнул на Кесслера.

– А вот это уже пахнет пари, – оживился Винтер.

– Пари! – подхватил Мозер. – Лотар! Ставлю месячную долю шнапса и сигарет: Призрак мой. Я его первым возьму на перекрестие и…

Кесслер неторопливо собрал карты и подровнял колоду о стол.

– Принято, – сказал он. – Месячная доля. И ещё одно условие: проигравший при всей группе скажет победителю в глаза, что тот является лучшим стрелком вермахта. – Он поднял на Мозера спокойные светлые глаза. – Шнапс забудется. А такое признание не забывается.

– Идёт! – Мозер хлопнул ладонью по столу. – Винтер, ты свидетель.

– Свидетель, – согласился Винтер и повернулся к Ростовцеву, который за весь вечер не сказал и десяти слов. – А ты что же? Твои камрады русскую голову делят, а ты в стороне. Не с ними?

Ростовцев отодвинул стакан. Шнапса в нём не убыло и наполовину.

– Нет, – сказал он. – Не с ними.

– Отчего так? Боишься проиграть?

– Оттого, что Призрак не заяц, чтобы делить его шкуру. Пока что все, кто выходил против него, проигрывали сами.

– Дело твоё, – Винтер забрал у Кесслера карты и принялся по‑хозяйски тасовать. – А только пари ваше я запомнил. Ну что, ещё кон?

У стойки громко звякнули стаканы: буфетчик обслуживал новых гостей. Кто‑то сменил пластинку, и граммофон завёл весёлый довоенный мотивчик из картины про красавчика Бель Ами.

Вечер в штабс‑кантине, в общем, только начинался, и все надеялись забыть печальные разговоры о Катюшах и Призраках, когда дверь хлопнула, и по душному подвалу слегка потянуло холодком с улицы.

Вошли двое. Немолодой офицер в звании гауптмана, но весь подтянутый, а шинель, сидевшая на нём удивительно ровно, смотрелась слишком уж чистой для этого города. Он чуточку прихрамывал, и женщина, вошедшая с ним, придерживала его под локоть.

Разговоры в подвале заметно стихли. За ближними столами обернулись, и чей‑то смех оборвался на середине. Все внимание переключилось на фрау.

Женщина была в тёмном пальто с воротником из чернобурой лисы и в фетровом берете, из‑под которого выбивались тёмные волосы. Пальто можно было бы назвать безупречным, если только не замечать на манжете аккуратную штопку. Она неспешно проплыла между столами, будто под ногами не затоптанный подвальный пол в крошках и окурках, а паркет, и от всей её фигуры веяло чем‑то из другого времени. Из мира, где не было ни развалин, ни мешков с песком на окнах. Знакомым, давно забытым и оттого притягательным вдвойне.

Гауптман помог ей с пальто – повесил на вбитый в стену железный крюк. Под пальто оказалось элегантное тёмное платье, эффектно подчеркивающее фигуру. Женщина села, достала из сумочки папиросу, вставила её в тонкий мундштук, и гауптман поднёс ей огонь раньше, чем она успела повернуть голову.

– Интересно, – тихо сказал Винтер и положил карты рубашкой вверх. – Вот тебе и Сталинград.

– Кто такая? – шёпотом спросил Мозер.

– Гауптмана видел пару раз, он из местной комендатуры. Бреннер, кажется. А фрау при нём не видел… – Винтер пожал плечами. – Такую я бы запомнил.

Мозер глядел, не скрывая интереса.

– Какая женщина… Таких и в Штутгарте поискать, не сразу найдешь.

– Она русская, – неожиданно сказал Ростовцев.

Сказал негромко, но за столом обернулись все трое.

– Брось, Казак, – не поверил Мозер. – С чего ты взял?

– Вижу.

– Русские такими не бывают, – авторитетно заявил Мозер. – Такими вот красивыми.

– Бывают. – Ростовцев украдкой скосил взгляд на посетительницу. – Вы просто не видели настоящих русских, благородного происхождения.

Шнапс к этому часу согрел и его: он выпил немного, меньше всех, но и этого хватило, чтобы в голосе прорезалось что‑то, чего Ростовцев обычно себе не позволял.

На граммофоне сменили пластинку. Из раструба, сквозь шипение, поплыл низкий, глубокий женский голос: Цара Леандер неспешно и почти шёпотом обещала, что однажды непременно случится чудо.

Ростовцев поднялся.

– Эй, Казак, – предостерегающе сказал Кесслер. – Сядь. Это офицерская дама.

Ростовцев будто бы не услышал. Он пересёк комнату, остановился у стола гауптмана и щёлкнул каблуками.

– Господин гауптман. Разрешите пригласить вашу даму.

Бреннер поднял на него глаза и оглядел с головы до ног, задержавшись на ефрейторском шевроне.

– Не разре… – начал он.

– Один танец, Гельмут. – Женщина выпустила дым через мундштук. Голос у неё был грудной и необычно низкий. – Я не танцевала, кажется, тысячу лет. А ты со своей ногой мне не сможешь составить партию.

Бреннер поглядел на неё, потом на Ростовцева. Пальцы его выбили дробь на щербатой столешнице.

– Один, – сказал он, наконец.

– К чему и спорить. Погляди на него, Гельмут, – она погасила папиросу и поднялась. – Он же мальчишка. К кому тут ревновать?

И положила руку Ростовцеву на плечо.

Танцевали в узком проходе между столами. Ей было, пожалуй, лет под тридцать. Вблизи стали видны усталость во взгляде и красные, обветренные кисти рук, перчаток, что скрыли бы это, не было, и даже платье скрасить, кажется, не могло. Но держалась она словно аристократка.