Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 146
– Товарищ инструктор, – Тимоха стоял у хвоста и глядел на свастику. – А ведь это мы его… Из винтовок! Аж целый самолёт!
– Гордись, да не зазнавайся….
– Да я что? Просто расскажи кому, не поверят! Самолёт!
– О лётчике доложим, похоронная команда приберёт. Пошли, ребята нас там заждались…
У палаток нас встречала, кажется, половина госпиталя. Раненые высыпали к дороге и глазели на пленного, как на диковинную зверушку в зоопарке. Немец брёл осторожно, придерживая перевязанный бок, глядел в землю и на грозного завоевателя тянул слабо.
– Ишь ты, – крякнул Петрович, поспевая следом. – Стервятника‑то ссадили. А я слышу: гремит в степи, гремит. Думал, учения. А они вон чего учинили. Кхе!
– Живого взяли! – гордо доложил ему Гришка. – Летуна.
Тётя Глаша всплеснула руками, поглядела на кровь пленного и распорядилась:
– В перевязочную его, ирода. Помрёт ещё, отвечай потом за него. Скажут, что нарочно уморили…
Добрынин ждал нас у домишки управления. Стоял, заложив руки за спину, и усы его шевелились – было ясно, что буря точно будет.
Я доложил по всей форме: воздушный разведчик шёл на хутор, огонь открыт моим решением, самолёт сбит. Пилот погиб, наблюдатель взят живым, при нём карта и записи. Рация в самолёте разбита, фотокамера цела, её предоставляю. Комиссар выслушал до конца, ни разу не перебив. Потом набрал воздуху.
– Я вам стрелковые курсы разрешил, Сотников. А не собственную противовоздушную оборону.
– Так занятие удачно прошло, товарищ комиссар. Цель движущаяся. Дальность переменная. Результат налицо.
Кругом сдержанно хохотнули. У Добрынина дрогнули усы, и целую секунду он боролся с собственным лицом. Наконец, поборол и снова стал серьезным.
– Отставить смешки. А если б он вас, Сотников? Пулеметной очередью, на проходе? У меня тут госпиталь, а не передовой полк.
– Если бы ему дали пройти над хутором, товарищ батальонный комиссар, сейчас сюда бы прилетели уже с бомбами и жахнули прямо по палаткам. – Я протянул ему карту. – Вот хутор, а при хуторе одно слово со знаком вопроса. «Раух», это значит дым. Пометка выглядит свеженькой, скорее всего, наблюдатель нанёс её уже в полёте, когда высмотрел наши дымы. Летел, значит, проверять. Пленный показал: передать ничего не успели, рацию разбило в самом начале боя.
Добрынин долго глядел на карандашную пометку, словно мог бы прочесть её как‑то иначе. Сложил карту, и лицо у него сделалось учительское, строгое.
– Дым, значит… Так. Кухни перенесём в самый посёлок, к жилым дворам: пусть наш дым с ихним мешается, поди разбери, где солдатская каша, а где бабкина печь. Бельё тоже туда, к домам перевесить. Самолёт‑то у них пропал, и пропал аккурат в этих местах. Искать будут, и к хутору ещё прилетят. А только движение у хутора немец, может, и приметил, да таких хуторов у него на карте чуть ли не сотня. Пусть‑ка погадает. Пленного, карту и камеру сегодня же в штаб дивизии, с сопроводительной. Писать её будем вместе, товарищ снайпер. Подробно: и как сбивали, и кто стрелял, и что углядели. Камеру и карту давай сюда, до вечера полежат у меня. – Он принял трофеи, покрутил камеру в руке и хмыкнул. – Ишь, техника.
– Будем писать подробно, – кивнул я.
– И вот ещё что, Алексей Фёдорович. – Добрынин понизил голос, и тон его переменился. – За госпиталь спасибо. Тут ведь лежачих сколько. Случись налёт по палаткам, беды бы не обобрались.
Он крепко стиснул мне руку и ушёл дальше распоряжаться. А я остался посреди лагеря. Нога гудела, больше всего хотелось сесть. Ну и перекусить чего‑нибудь…
Курсанты сдавали винтовки дежурному, и у оружейной землянки стоял гвалт. Делились впечатлениями. Но с каждым пересказом «Костыль» летел всё выше, а очередь его ложилась всё ближе, чуть не в сантиметре от бойцов.
– Да он прямо надо мной пулеметом прошёл! Я ему в брюхо глядел!
– В брюхо он глядел… По брюху и лупил, потому не попал, а надо перед носом. Как товарищ инструктор объяснял.
– А как он по нам резанул, а? Меня аж землёй умыло!
Гришка размахивал здоровой рукой, изображая поводку ствола. Архип трогал посечённую скулу и улыбался.
Двое курсантов у ложбины сворачивали мишенное хозяйство. Напоследок кто‑то дёрнул верёвку, фанерный Геббельс в последний раз на сегодня выпрыгнул из ямы, и над стрельбищем прокатился смех: целиться в фанерного больше никому не хотелось.
Утром передо мной лежала в бурьяне дюжина легкораненых пехотинцев, приученных фронтом кланяться любому самолёту. К вечеру винтовки сдавала группа, принявшая свой первый снайперский бой и взявшая первого пленного.
Настоящую движущуюся цель им на сегодня, выходит, обеспечил противник. И таких целей у них будет еще очень много…
Из боевого донесения Военного совета Сталинградского фронта в Ставку Верховного Главнокомандования № 00128/оп.:
«Войска Сталинградского фронта активных боевых действий не ведут и закрепляются на прежних позициях. 62‑я армия занимает оборону на рубеже Рынок, рабочий поселок тракторного завода, заводы 'Баррикады» и «Красный Октябрь», северо‑восточные склоны Мамаева кургана, район вокзала Сталинград‑I.
В тыл противника отправлены партизанские отряды: Тормосиновского района – 21 человек, Нижне‑Чирского – 11 человек, а также диверсионная группа «Максим» в составе 8 человек…'
Тяжёлые шаги на лестнице услышали все разом. Кто‑то спускался медленно и грузно, и о камень дважды звякнул металл.
– Огнемётчики, – глухо сказал Николай.
– Идут… – Ванька нервно сглотнул, перехватил свой ППШ поудобнее и добавил уже твёрже: – Танюша, ты за меня встань. Я уж как‑нибудь…
Таня не тронулась с места.
В правой руке сержант сжимал «лимонку». Чеку он уже выдернул, и ладонь, прижимавшая рычаг к рубчатому боку, застыла от напряжения.
Шаги наверху затихли: спускаться дальше немцы не стали.
– Боятся, гады, – процедил сквозь зубы Ванька. – Ну, ближе. Ближе. Давайте. Шоб я вас выцелил!
Из лестничного пролёта ударила струя огня.
Переднюю комнату разом будто бы залило светом сотен ламп. Пламя плеснуло по полу и стене, вспыхнули деревяшки, и накатило густым чадом, будто нефть горела. В ту же секунду дохнуло таким жаром, что все трое отпрянули, насколько можно, и вжались в стену.
Струя оборвалась так же внезапно, как началась. Несколько секунд в переднем помещении только гудело пламя. Потом огнемёт ударил снова, ниже – по самому полу, и горящая смесь подтекла близко к их проёму.
Ванька высунулся и полоснул очередью по пролёту наугад. Сверху огрызнулись автоматом, пули заколотили по кладке.
Таня вжалась в стену. Ванька велел ей спрятаться за спину, а она стояла рядом, с наганом в руке, и об одном жалела: что так и не узнает, как там Лёшка. Вылечился ли. Отчего‑то вспомнилось его лицо, улыбчивое, всегда такое уверенное и спокойное. Она ни разу не видела, чтобы это лицо искажал страх.
И тут Таня поняла, что у самой у неё зубы так и стучат.
«Я не боюсь! Я же комсомолка», – обозлилась на себя Таня. Заставила себя опустить заслонившую лицо ладонь и смотреть.
Третья струя легла ещё ниже. Огонь дотянулся до их поворота, лизнул кладку. Дым густел, ел глаза.
– Ещё одна струя, и нам конец, – сказал Николай глухо. – После пуска у него короткая передышка.
Он оглянулся на Ваньку и Таню через плечо. В отсветах занимающегося пожара лицо его было удивительно спокойным, будто он принял тяжелое решение и смирился с ним.
– Когда рванёт – постарайтесь выбраться… – он показал зажатую в руке гранату. – Меня не ждите… И это… Не поминайте лихом.
Гудящая струя огня ударила в переднюю комнату и оборвалась.
Николай метнулся вперёд вдоль стены. Пламя лизнуло полу ватника, но он не остановился. Добежал до лестничного поворота и швырнул гранату туда, откуда бил огнемёт.