Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 145
– Есть! Пошёл вниз! – заорали курсанты.
– Продолжать огонь, пока он в секторе стрельбы! – скомандовал я.
Машина всё проседала ниже и ниже и, дымя, уходила дальше в степь, пытаясь сбежать. В задней кабине наблюдатель поднялся во весь рост, перевалился через борт, замешкался, держась за край, и в этот миг его дёрнуло, будто ударили под рёбра. Стреляли мы в ту секунду вразнобой, несколько стволов сразу, и чья пуля его точно зацепила, моя ли, ребят ли, того уже никто никогда не скажет. Тело сорвалось вниз, его закрутило, а через несколько мгновений над степью хлопнул, раскрываясь, белый купол.
Самолёт уходил от нас, повернувшись хвостом, и дальность росла на глазах. Пальба сама собой пошла на убыль: все поняли, что машину уже не достать. Но и видно, что садится. Отлетался, «сокол» Геринга!..
– Огонь прекратить!
Стрельба окончательно оборвалась. В ушах звенело. Пахло сгоревшим порохом и полынью.
– Парашют! – заорал Гришка, тыча пальцем в небо, хотя его и так все прекрасно видели. – Уйдёт же!
Пулемётчик сгоряча вскинул винтовку и бахнул вслед куполу. Мимо, понятно.
– Не стрелять! Отставить!
– Так фриц же, товарищ инструктор! – Гришка аж задохнулся. – Вы же сами учили!
– В воздухе он уже отвоевался, на земле возьмём. Живой наблюдатель для штаба дороже десятка мёртвых: он и задачу полёта расскажет, и что разглядел, и что успел передать.
– Понял… – протянул Гришка и опустил глаза.
Умом он понял, что надо думать стратегически и брать языка, а вот сердцем, судя по лицу, пока не очень.
Купол быстро сносило ветром за ложбину, к густым зарослям бурьяна. А «Костыль» уже шёл на вынужденную посадку. Двигатель терял мощность, и самолёт снижался полого, ещё кое‑как держась на скорости. Пилот вёл машину к ровному на вид участку степи, стараясь дотянуть хотя бы до него и не свалиться камнем раньше времени.
Перед самой землёй он чуть приподнял нос, гася скорость. Колёса коснулись грунта, самолёт, подпрыгнув на кочке, сделал «козла» и тяжело сел снова. Левая стойка не выдержала удара, подломилась, машину резко повело в сторону. Крыло зацепило землю, «Костыль» развернуло поперёк движения, нос зарылся в грунт, а хвост сначала вскинулся, потом тяжело осел.
Над степью поднялся столб рыжей пыли. Донёсся скрежет металла – и всё стихло. Пожара не было. Готов!
Я взялся за бинокль. В полукилометре, у зарослей, белый купол уже складывался. Немец грохнулся, проволочился животом по сухой траве, кое‑как выпутался из лямок и, пригибаясь, заковылял к кустарнику. Шел медленно и криво, явно одной рукой зажимая бок. Ранен, значит, не уйдет…
– Гришка, Тимофей, со мной, – распорядился я. – Остальным свернуть стрельбище, оружие собрать и бегом к комиссару Добрынину: доложить всё как есть. Ефрейтор, за старшего.
Погоня из нас вышла небыстрая: впереди шёл Тимоха, единственный с абсолютно целыми ногами, за ним с тихими матерками ковылял я со своим раненым бедром, а замыкал Гришка, пыхтя и костеря немца на чём свет стоит. Спешить, впрочем, было и незачем. Фриц засел где‑то в кустах и на открытое место боялся вылазить. Прямо как таракан за печкой на кухне…
– Здесь примято, – Тимоха присел у следа. – И вон, дальше.
Через десяток шагов на сухой траве уже краснели тёмные капли.
– Кровь, – сказал Гришка. – Во‑он туда тянется… Айда скорей!
Немец, очевидно, свалился в сухую канаву за кустом и затих. Мы подобрались шагов на сорок, и оттуда хлопнул пистолетный выстрел. Пуля свистнула стороной, высоко. Мы залегли. Тянулись секунды, вот хлопнуло ещё раз, с тем же успехом. Рука у стрелка гуляла, это слышалось по самим выстрелам.
– Не лезть прямо. Разойтись. Гришка, левее, за бугорок. Тимофей, правее, в траву. Лежать и не высовываться.
Сам я вжался в землю и крикнул, выуживая самые нужные слова из Таниных уроков:
– Хенде хох! Ваффе вег! (Руки вверх! Оружие бросить!)
Из канавы ответили выстрелом, снова мимо.
Ладно. Поговорим иначе. Гранат у нас не имелось ни одной, но немцу про наше бедное хозяйство знать было неоткуда.
– Летцте варнунг! – крикнул я и добавил, невольно коверкая грамматику, зато доходчиво: – Хераус, шнель! Одер гранатен! (Последнее предупреждение! Выходи, быстро! Или гранаты!)
В канаве затихли. Секунд через десять из‑за куста, кувыркнувшись, вылетел на траву маленький чёрный пистолет. Следом медленно поднялись две руки. А за ними и сам хозяин: молодой унтер‑офицер в лётном комбинезоне, без шлемофона, лицом весь белый, как извёстка. Левый бок комбинезона набух тёмным, рукав над локтем тоже был в крови.
– Нихт шиссен… – просипел он. – Их гебе ауф. (Не стреляйте… Я сдаюсь.)
Гришка с Тимохой подошли с боков, держа его на прицеле так старательно, что немец боялся моргнуть. Для моих курсантов это был первый живой враг здесь, при госпитале. До этой минуты они стреляли только по фанерному Геббельсу и грубым силуэтам.
– Обыскать. Аккуратно.
Пистолетик подобрали: «Вальтер», маленький, с виду несерьёзный, но даже и такой убивает исправно. С плеча летуна сняли полевую сумку, я расстегнул её тут же. В сумке лежали карта, блокнот с огрызком карандаша да целлулоидная линейка.
Карту я развернул прямо на колене. Так, вот наш берег, пойма, дороги… Хутор Цыганская Заря обозначался на ней обычным кружком, без всяких пометок. Зато у самого кружка карандашом было выведено короткое словцо со знаком вопроса. «Раух?»
Дым?
Дымки наших кухонь, значит, уже высмотрели. Летели проверить и не проверили.
Я сложил карту и посмотрел на немца. Тот стоял, пошатываясь, и зажимал бок.
– Функ? – Я ткнул пальцем сначала в небо, потом в сторону, где чадили обломки. – Рапорт? (Радио? Донесение?)
Немец понял. Помотал головой и выдавил по слову:
– Кайне рапорт, кайне мельдунг… – Он слабо повёл рукой в сторону обломков, не решаясь даже глянуть туда, где остался его напарник. – Функгерэт капут. Гляйх ам анфанг. (Никакого донесения… Рация разбита. В самом начале.)
Я понял, что передать они ничего не успели. Разбитую рацию в самолете проверим еще, а пока получалось, что хутор для немцев так и остался безымянным кружком с вопросом.
– Перевязать его, – скомандовал тогда ребятам, извлекая из немецкой сумки перевязочный пакет.
А после перевязки повели потихоньку. Решили, что если ноги целы, то сам дойдет.
На пистолетные хлопки от ложбины уже спешили двое курсантов: щуплый ефрейтор на всякий случай выслал подмогу. Им и сдали пленного, Гришка пристроился рядом с летчиком, гордый, будто лично в одиночку снял немца с неба. А мы с Тимохой и еще с двумя курсантами двинулись дальше, к обломкам.
«Костыль» лежал, уткнувшись в землю. Лопасти винта погнуты, хвост со свастикой нелепо задран к небу. Высокое крыло надломилось у крепления подкоса и тяжело повисло. Из двигателя ещё тянулся дымок, всё вокруг было забрызгано маслом, а по обшивке россыпью темнели пулевые пробоины. Считать их я не стал.
Пилот так и остался в передней кабине. Голова лежала на приборной доске, левая рука всё ещё сжимала ручку управления. Расстёгивать ремни ему было уже незачем. Машину он не бросил – тянул до последнего, пока была хоть какая‑то надежда посадить её и дать своему наблюдателю выпрыгнуть. Сам же быстро истек кровью.
В задней кабине, рядом с пустыми барабанами для пулемёта, нашлись бинокль, планшет с записями и ручная фотокамера в кожаном футляре. Разбираться с кассетой на месте я не стал – ещё не хватало случайно засветить, так что забрал аппарат целиком. В штабе плёнку проявят и увидят, что именно немец успел снять и какие наши объекты попали в кадр.
За сиденьем наблюдателя размещались блоки радиостанции. На «Костыле» занимавший это место был сразу и глазами экипажа, и стрелком, и радистом, так что и размещалось всё здесь же, чтоб можно было дотянуться. Один из блоков прошило пулей: в металлическом корпусе зияла пробоина. Пленный, похоже, не соврал – передать донесение с этой аппаратуры он уже не мог.