Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 143
Третьей гранаты пока не последовало. Наверху, видно, решали, как забросить её глубже, не подставив того, в чьих руках она окажется.
– Кажись, царапнуло, – раздался в темноте удивленный голос Ваньки.
Его зажигалка снова чиркнула. Острый обломок кладки, выбитый взрывом, распорол Морячку левое предплечье: рана неглубокая, кость цела, но рукав уже пропитывался кровью, и быстро.
Немцы пока затихли, видимо, искали другой вход. Только слышались приглушенные лающие окрики.
– Рукав закатай, – велела Таня, доставая перевязочный пакет.
– Да там пустяк.
– Закатай, сказала.
Она разорвала рукав до конца, прижала рану подушечкой из пакета и туго перебинтовала предплечье.
Ванька пошевелил пальцами, сжал кулак, поморщился.
– Работает. Всё, больше не отвлекаемся. Сейчас опять попрут!
И вернулся к своему проёму.
Немцы тем временем спустили на веревке в щель фонарь. Николай не стал по нему стрелять, только усмехнулся в темноте. Постреляли очередями в глубину, наугад: пули бестолково колотили по стенам передней комнаты. Потом наверху завозились, и кто‑то прокричал в подвал на ломаном русском:
– Рус! Выходить! Сдаффайся! Жизнь сохранять!
Николай молчал.
– Давай я им скажу, куда им идти, – жарко зашептал Ванька. – Я точно знаю, куда. Подробно объясню!..
– Не надо, – шёпотом отрезала Таня. – По голосам поймут, сколько нас и где мы прячемся.
Николай повернул голову, посмотрел на неё в темноте удивленно, но ничего не сказал.
– Наобум не палить, – распорядился он. – Патроны беречь. Стрелять только по человеку.
– А я уж думал, разведка – это скучно, – вздохнул у своего проёма Ванька.
Он всё пытался шутить, стараясь казаться смелым.
– Не сейчас, Иван, – глухо одёрнул его Николай.
Ванька замолчал, на удивление, без возражений.
Немцы копошились наверху, что‑то обсуждали.
– К завалу! – скомандовал разведчик.
Пока держалось затишье, снова принялись разгребать ход. Работали медленно и без рывков. Николай расшатывал и вынимал кирпичи, Ванька тянул здоровой рукой, Таня принимала и складывала в стороне. Из щели тянуло холодом всё ощутимее, за завалом совершенно точно был открытый воздух и, возможно, выход, всего в двух метрах. Только кирпича между ними хватило бы на несколько часов работы.
Под очередным кирпичом открылась доска.
– Есть! – выдохнул Ванька. – Говорил же! Это дверь!
Николай ровными движениями расшатал и вывернул доску. Посветили зажигалкой.
За разбитой дверью лежал новый слой: земля пополам с кладкой… плотная и уже слежавшаяся масса. Наружную часть хода, очевидно, обрушило целиком. Там был тупик.
Никто ничего не сказал. Таня только опустилась на кучу кирпича, которую сама же и сложила.
– Я думала, проход будет цел, – тихо сказала она. – Откуда же воздух тянул?
– Через щели сквозит, – ответил Николай. – Черт возьми… Мы в каменном мешке…
– А пусть попробуют достать нас! – не унывал Ванька, но слышно было, как голос его чуть дрогнул.
– Куда они делись? – спросила Таня. – Слышите что‑нибудь? Я ничего не слышу. Ушли?
Сначала тишине было обрадовались. Потом Николай поднял руку, и все замерли. Не было слышно ни выстрелов, ни шагов по лестнице, ни голосов у входа.
– Ушли? – тихо, почти одними губами спросил Ванька.
Конечно, всем очень хотелось, чтобы так и было. Слишком много бы это теперь значило.
– Не ушли, – так же тихо ответил Николай. – Думают.
Таня осторожно, вдоль стенки, подобралась как можно ближе к переднему подвалу и прислушалась. Наверху, у самого входа, разговаривали двое. Сквозь стены подвала слова доходили только глухими обрывками.
– … пионире… – донеслось сверху. – … фламменверфер… холен…
Один голос отдал короткий приказ. Второй ответил, и шаги его удалились и стихли.
Таня вернулась и долго молчала.
– Что услышала? – спросил Николай.
Она ответила не сразу.
– Они… послали за огнемётом.
– Уверена?
– Сказали: сапёры, огнемёт… принести или привести. Остального не разобрала.
Голос Тани даже и шепотом теперь казался слабым. Будто то, что только она могла расслышать и понять немецкий патруль, а потом ещё произнести то, что они сказали, отняло все силы.
– Значит, караулят, – сказал Николай. – И ждут огнеметчиков. Вот же суки… подловили нас… Эх… Картонка‑печёнка!
Взгляд его медленно прошёл по остаткам деревянных стеллажей, по низкому своду. Он тоже уже представил, как здесь пойдёт огонь. Прямой струёй дальние закутки не достать. Но она выжжет лестницу и передние комнаты, дерево сразу займётся, наполнит подвал дымом, и дышать станет нечем. А немцам останется только чуточку подождать. Когда все закончится, им можно будет полюбоваться на лазутчиков – запеченных, или жареных…
Николай присел, выложил перед собой на плащ‑палатку всё, что было. В его ППШ стоял начатый диск, полный лежал в сумке. У Ваньки – диск в автомате и второй, снаряжённый наполовину. У Тани наган, выданный ей перед выходом Коровиным.
Было еще две гранаты, от которых в этой норе проку мало: бросить их вверх по лестнице значило почти наверняка получить одну обратно.
– Значит, времени у нас почти нету, – присвистнул Морячок.
– Работать, – Николай поднялся и шагнул к завалу. – Будем рыть!
– Да тут трактором с механической лопатой не разгребешь, – покачал головой Ванька, но все равно шагнул к завалу и принялся за работу одной рукой, пытаясь не растравить рану на второй.
Сквозь свод глухо, как через подушку, доносился далёкий гул. Здесь, под землёй, нельзя было понять, сколько прошло времени и что творится наверху.
Они постоянно прислушивались. Ждали шагов, но не переставали работать. Теперь каждый звук мог оказаться знаком прихода огнемётчиков.
Утро над поселением Цыганская Заря поднялось серое и стылое. Ветер гнул сухую полынь, шуршал в бурьяне и тянул всё время в одном направлении. Добрая погодка для моих начинающих снайперов: бери поправку на боковой да учись.
Мои курсанты расположились вдоль пологой ложбины, растянутой в степи на добрую версту. На противоположной стороне, в глинистом уступе, куда ложился весь наш огонь, желтели свежей фанерой мишени: ростовая и грудная, а третья в виде головы.
Для головной мы соорудили нехитрую механику. Вкопали два кола, поверх положили перекладину, перекинули через неё верёвку, а к верёвке подвесили фанерную голову, которую утяжелили грузиками так, чтобы ее не болтало и не крутило. Потянешь за веревку, и голова поднимается из ямки, отпустишь, и она скрывается снова. Верёвку отвели в сторону подлиннее и дёргали по очереди: винтовок всё равно на всех не хватало, так что те, кто пока не стрелял, и работали «машинистами» при мишени.
Голову даже разрисовали углем: обозначили глаза, нос и губы. Этой фанерке тут же придумали имя. Кто‑то из курсантов углядел в ушастой фанерной роже вылитого Геббельса с газетной карикатуры, и её назвали Йозя. Кличка прилипла намертво. Я вспомнил нашего болвана, которого Ванька торжественно величал Адольфом. Родня, выходит.
Йозя‑Геббельс выныривал из ямы без всякого предупреждения и торчал среди бурьяна секунды две‑три. Хлопал выстрел, за ним второй, фанерка ныряла обратно. Чаще всего целёхонькая.
– Долго любуетесь, – сказал я, проходя вдоль лёжек. – В Сталинграде немец покажет голову на секунду и спрячется, второго раза не даст. Увидел цель – и будь готов выстрелить.
– Так она же махонькая, товарищ инструктор, – вздохнул курсант с перевязанной шеей. – И скачет, что блоха на псине.
– А ты думал, тебе морду размерами в полстены выставят? Скажи спасибо, что наша смирная. Настоящая ещё и отстреливается, зараза.
По лёжкам прокатился смешок. Гришка, пристроившийся возле меня с бумажками формуляров, послюнявил карандаш и вывел очередную цифру настрела после смены стрелков. На счетоводскую свою должность он всё ещё дулся, но карточки вёл аккуратно, ничего не скажешь.