Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 13

Боковым зрением уловил движение сбоку. Второй немец оказался слишком близко для работы штыком и успел-таки врезать прикладом мне в плечо. Удар вышел смазанным, но и этого хватило, чтобы я поскользнулся на мелких кирпичных осколках и упал. Фриц замахнулся снова, сверху метя в голову.

Зубодробительный удар был неминуем.

Я чудом откатился, и затыльник приклада врезался в кирпич там, где только что была моя голова. По щеке хлестнула рыжая крошка. Я рванулся вверх, одной рукой ухватился за ствол его карабина, второй ткнул ножом в живот, но немец дёрнулся, и клинок прошёл мимо цели, распоров только добротное сукно у него на боку. Немец пнул меня сапогом в грудь, пытаясь вырвать оружие. Но я не отпускал. Выпустил нож, ухватился за карабин обеими руками и рывком подтянулся к фрицу вплотную.

Наши лица оказались в какой-то ладони друг от друга. В моём взгляде презрение и злоба, в его — смертельный ужас, словно он уже знал, прочёл на моём лице, что вот сейчас я вцеплюсь зубами прямо в глотку. Но я пальцами вцепился в глаза. Фашист дико заорал, выпустил карабин и обеими руками судорожно ухватился за мои запястья, пытаясь оторвать от себя. Мы повалились, но я не отпускал, всё давил большими пальцами ему на глаза, и пальцы постепенно погружались в глазницы.

И тут кто-то шарахнул меня в спину чем-то тяжёлым. Не дожидаясь второго удара, я откатился в сторону. Надо мной навис ещё один в «фельдграу» — но этот второй раз не стал бить, а вскинул ствол карабина, целя мне в грудь. Всё. С такого расстояния не промахнёшься.

Та-та-та!

— Полундра! — услышал я.

Короткая автоматная очередь прошила немца поперёк груди. Он дёрнулся, выронил карабин и повалился на меня. Я спихнул тело вбок и увидел Ваньку. Морячок метался по залу, бил прикладом ППШ, иногда коротко стрелял — в такой свалке зацепить своих было запросто, поэтому он больше работал тыльной стороной автомата, а не палил из него. Патроны надо беречь, при такой схватке не напасешься. Но моего немца снял чисто. Молоток, Ванька!

Я так и знал, все же патроны у Ваньки быстро закончились. Диск опустел, и морячок отшвырнул ППШ. Рванул с пояса лопатку, перехватил, как учил старшина, и рубанул ближайшего. Но попал по каске. Раздался звон. Зато уже второй удар пришёлся по руке, по предплечью. Немец завопил, отшатнулся, а морячок рубанул ещё раз под каску, уже точно по шее, и немец сполз на пол.

Я вскочил, подхватил немецкий карабин с пола и, передернув затвор, пальнул в ближайшего фрица, орудовавшего штыком, тот рухнул. Не успел передёрнуть затвор, как на меня набросился здоровенный унтер-офицер. Сгрёб за горло и, прижав к стене, стал сосредоточено давить. Массы во мне нынешнем раза в полтора меньше, чем в этой туше. Его толстые пальцы-клещи впились в кадык, как когти медведя, и воздух кончился сразу. Отбиться не получалось, оттолкнуть тоже не могу.

Сука фашистская!

Тогда я ухватил его затылок обеими руками, что есть силы рванул к себе и вцепился зубами в его мясистый нос. Стиснул челюсти и рванул головой.

Немец забыл про мою шею мгновенно. Отпустил, заорал белугой и схватился за лицо. Кровь хлестала между пальцев. Я выплюнул ему в морду кусок плоти вместе с кровью, и пока он шатался, ослеплённый болью и ужасом, я толкнул его что есть силы. Немец свалился навзничь. Тогда я подхватил с пола карабин и ударил штыком. Метил в грудь, но в горячке руки дёрнулись как-то вверх, и клинок вошёл в горло, располосовав надвое кадык. Унтер захрипел, булькая кровью.

Я выдернул штык, передёрнул затвор, вскинул карабин — но стрелять уже было не в кого.

Мы победили.

Только здоровенный боец-сибиряк, фамилию я его пока что не знал, добивал лежащего фрица булыжником, сидя на нем сверху. Камень весил с полпуда. От удара стальная каска прогнулась, а лицо вмялось внутрь. Боец зачем-то ударил ещё раз и только после этого с шумным выдохом отбросил камень.

Стало тихо. Вокруг так и стояла тонкой взвесью пыль, и в горле скрипело, будто песка наглотался. Я стоял посреди комнаты с чужим карабином в руках, а во рту кровь врага. Я сплюнул на пол, вытер губы рукавом, и рукав обильно окрасился бурым.

Ванька стоял у стены, привалившись спиной к кирпичной кладке, руки у него подрагивали. На заточенном краю лопатки влажно темнела полоса.

У меня во рту стоял отвратительный железный привкус, и сколько ни сплёвывай — не уходил.

В той жизни я пару раз читал немецкие мемуары. Офицеры вермахта писали, что рукопашная с русскими — самое тяжёлое испытание на Восточном фронте. В Европе к началу войны ближний бой считался пережитком. Современное оружие позволяло воевать на дистанции, и зачем дуриком лезть на штык, если можно расстрелять противника из пулемёта за сотни метров. У немцев рукопашная подготовка, конечно, существовала, за неё даже давали нашивку, но реально на практике ставку делали на огневую мощь и манёвр. Воевать они умели, надо отдать должное, но на расстоянии. А когда расстояние кончалось и оставались только штык, лопатка и кулак — терялись.

Один фашистский генерал написал потом в воспоминаниях: кто не побывал в рукопашной с русскими, тот не видел настоящей войны.

Немцев же пугала та остервенелость, с какой наши бились до конца, до последнего вздоха. И били всем, что попадет под руку. Вот и я сейчас рвал врага зубами. В самом прямом смысле.

Я вдруг вспомнил стихи, которые со школьных лет, крепко врезались в память, простые и честные поэтические строки четверостишия:

Я только раз видала рукопашный,

Раз наяву. И тысячу — во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Подошел Ванька, посмотрел на меня, потом на кровь у меня на подбородке, потом на лопатку в своих руках. Сглотнул.

— Я видел, Скрипач, как ты морду ему погрыз…

— Ну извини не до реверансов было, тем более руки заняты были, — хмыкнул я.

— Знаешь, я вот думал, что на войне всякое повидаю. Но чтобы так…

Он, крепкий парень, рвано выдохнул и на секунду зажмурился.

— Бьём врага, Вань, чем под руку придётся. Хоть бы и зубами. Не забывай. Нам помирать никак нельзя.

— А ухо если куснуть? — Ванька нервно хохотнул. — Поможет?

— В ухе мало нервов, Вань. Глаза и нос…

Ванька снова хохотнул. С подрагиванием передернулся, но хохотнул. И от этого ему стало чуть легче.

Из пыли вынырнул Потапов. Он и еще двое бойцов уничтожили пулеметную двойку в соседнем зале. Гимнастёрка порвана на плече, лицо в крови, но на ногах стоит твердо, в добела стиснутых пальцах зажата рукоять пистолета.

— Второй этаж! — скомандовал он. — За мной!

По частично обвалившейся лестнице мы кое-как поднялись наверх. Там успели поработать наши, старшина Коровин и с ним еще двое бойцов. В дальнем углу лежал убитый худой немец. Рядом, почти под рукой у него, телефонный аппарат с отходящим проводом, а ближе к оконному проему стояла стереотруба на треноге. Это был немецкий наблюдатель-корректировщик. Тот самый, из-за которого мы сюда и полезли. Его напарник-телефонист лежал у окна, скрючившись, в луже крови.

У другого окна распластался снайпер. Тот самый, мой. Валялся на боку, неловко подогнув ногу. Пуля вошла ему в плечо и пробила грудь. Рядом с трупом валялась винтовка с оптикой.

Я поднял винтовку — Маузер 98к, она же Kar98k. Сейчас самое массовое стрелковое оружие вермахта. По сути, это карабин, потому как ствол чуть короче, чем у стандартной винтовки. Но в обиходе называют винтовкой.

Карабин с полуторакратной оптикой «Zielvier». Тёмное деревянное ложе, воронёный ствол. Проверил затвор: ходит помягче, чем у мосинки. Немцы делали оружие добротно, тут спорить глупо. Однако оптика дрянная. Всего в полтора раза увеличивает. Эх… но для начала сойдет.

Потапов подошёл, посмотрел на убитого снайпера, потом на меня, потом на маузер в моих руках.

— Скрипач, это ты его снял?

— Я.

— Молодец. Доложу ротному.

— А может, меня в снайперы определите, товарищ лейтенант, — я качнул карабин в руке. — У меня и инструмент, теперь соответствующий имеется.