Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 134

Добрынин одобрительно хмыкнул, снова надвинул фуражку на лоб, будто поставил точку в размышлениях, и протянул мне руку в третий раз за день.

Вечером начальник госпиталя позвал артистов на ужин.

Начальство размещалось в лучшей хате хутора – бывшей колхозной конторе. На столе варёная картошка, вскрытые банки с тушенкой, разносолы от местных и одна бутылка настоящей водки, которую берегли, судя по налету пыли, для особого случая. Наверное, посчитали, что неудобно творческих людей разведенным спиртом угощать. Те, у которых каждый день руки были в крови да дезрастворе, старались теперь принять гостей по‑человечески, с военно‑медицинским гостеприимством.

Меня привёл Добрынин: обещал начальнику госпиталя разговор о стрелковых занятиях, да за столом к делу так и не перешли. Не до того было.

Виолетта сидела у дальнего края, и я не сразу её узнал. Концертное платье сменила на домашней вязки свитер с закрытым горлом, макияж стёрла, разве что волна волос осталась почти той же, лишь чуть растрепавшись. Со сцены она казалась прелестницей из другой, довоенной жизни. Сейчас за столом сидела усталая молодая женщина, и, честное слово, такой она нравилась мне больше.

Рядом хлопотал давешний аккордеонист. Принес ей кружку с чаем. Напоминал беречь голос. Отвечал за неё, когда спрашивали. Рассказывал начальнику госпиталя, как они всем коллективом планируют творчески жить после войны.

– Аркадий, – ровно сказала Виолетта. – Я сама могу ответить.

Он покивал: конечно, конечно, Леттонька. И через минуту снова отвечал за неё.

Когда разлили остатки, Аркадий поднялся с жестяной чаркой:

– За победу, товарищи! И за то, чтобы после Победы нам с Виолеттой сыграть нашу свадьбу! Уж простите, не удержался.

За столом заулыбались, потянулись чокаться. Виолетта к своей чарке не притронулась.

– За победу выпью, – сказала она негромко, но слышно стало всем. – Остальное ты опять придумал за двоих.

И вышла из‑за стола: душно, мол, пойду подышу. Аркадий засмеялся вслед, слишком громко, и стал объяснять соседям, что артистки – народ нервный, уж больно устаёт на гастролях.

Я досидел ещё минут десять, а потом тоже поднялся: нога загудела от долгого сидения, да и хотелось глянуть при последнем свете балку за хутором, которую Добрынин прочил под стрельбище.

Она стояла на крыльце, кутаясь в ватник, и смотрела в степь. Услышала мои шаги, обернулась.

– А, товарищ снайпер. Тоже сбежали?

– Нога затекла, – соврал я наполовину. – И воздухом подышать. Накурено там.

Помолчали. Из‑за двери глухо доносились голоса и звяканье кружек. Над степью, чистой от сталинградской гари, высыпали звёзды.

– Так где же вы всё‑таки учились петь, товарищ Сотников? – спросила она, склонив голову набок. – Только честно. Я слышала: вы единственный из зрителей не сфальшивили ни разу.

– Честно? – Я пожал плечами. – Не помню. Похоже, голос помнит ноты лучше меня.

Она рассмеялась, приняв за шутку. Потом присмотрелась внимательнее и уже без смеха сказала:

– Странный вы человек, Алексей. Смотрю на вас, и такое ощущение, будто вам двадцать лет только лишь с виду. По наружности.

Внутри у меня даже ёкнуло. Глазастая какая.

– А вы на сцене давно? – увёл я разговор.

– На сцене? – Она снова усмехнулась, уже другой усмешкой, усталой. – Давно… Но на сцене мне всегда девятнадцать. Даже когда внутри давно все тридцать.

Из конторы грянул смех, кто‑то затянул было песню и сбился. Виолетта слегка поёжилась, будто учительница музыки, что вынуждена битый час выслушивать урок сольфеджио от двоечника.

– Пройдёмся? – предложила она вдруг. – Недалеко. Просто не хочу стоять под этой дверью.

– Пройдёмся. Только имейте в виду: кавалер из меня нынче тихоходный.

– Вот и отлично, – серьёзно сказала она. – Ненавижу, когда меня ведут.

И пошла рядом, подстраиваясь под мой шаг, а под руку не взяла.

До края хутора я дошёл, уже заметно прихрамывая, и Виолетта без единого слова сбавила шаг. За последними плетнями начинался старый сад: десятка два яблонь с чёрными от ночи ветками. У поваленного ствола мы остановились и сели на бревно. Далеко на западе, за Волгой, глухо ворочалась канонада, и по низким облакам там ходили слабые отсветы. А здесь пахло палой листвой и остывающей землёй.

– А дома у вас кто, Виолетта? – спросил я.

– Мама и братишка. Восемь лет ему. – Она улыбнулась куда‑то в темноту. – В Саратове. Знаете Саратов?

– Знаю, – сказал я. – Я сам саратовский.

Она повернулась так быстро, что из‑под шали взметнулись волосы.

– Правда? С Волги?.. – И засмеялась тихо. – Надо же. Не думала, что земляка встречу. Мы у Волги и живём, от Липок два квартала. Я до войны в консерваторию пешком ходила, через старинный сад, и всю дорогу пела. Дура была счастливая.

– Липки… – Я кивнул. – Знаю. Хорошее место.

– Лучшее… А вас кто дома ждет?

– Мама, – уверенно кивнул я, вспомнив, как писал ей письмо в теплушке, следующей под Сталинград.

Вернее, не я писал, а мой предшественник, но теперь мне за него ответ держать. Письма от нее приходили, и я отвечал, как полагается настоящему сыну. Но сам даже не мог бы вспомнить, как она выглядит. А про отца и вовсе не знал, есть он или нет. Наверное, нет, раз не упоминала его мать Сотникова.

– Отца нет, – добавил я, заканчивая краткий ответ.

Виолетта подтянула шаль и посерьёзнела.

– Мой отец остался под Вязьмой. В сорок первом пропал без вести, только я уже понимаю, что это значит. Мама с тех пор хворает, сердце. Работать не может. Так что всё на мне, товарищ земляк. Это я с виду тонкая да звонкая, а я их двоих вот тяну. Всё, что получаю, почти целиком маме перевожу. Доберёмся до станции, где отделение связи есть действующее – первым делом туда. А потом гадаю и волнуюсь: дошёл перевод, не дошёл…

– Дойдёт, – сказал я. – Почта работает. Медленно, но работает.

– Ой, простите… – Она усмехнулась. – Я вам зачем это всё рассказываю? Сама не знаю… Знаете, что самое смешное? Все вокруг уверены, что на меня нельзя положиться. Тонкая, хрупкая, ветром унесёт. Куколка в платье. А на этой куколке – мама, брат и нашей полбригады, которую надо мирить и утешать. И ещё вот Аркадий со своим будущим на двоих. – Она помолчала. – Иногда хочется хотя бы пять минут никого не держать. Просто пять минут.

Я не перебивал. Тут перебивать было нельзя. А когда она договорила, то спросил в лоб:

– Он ведь вашим женихом представился?

Виолетта покачала головой.

– Перед выездом по фронтам он сделал мне предложение. Я ответила: кончится война – тогда и поговорим. Понимаете? Поговорим. А он услышал «да». И вся наша бригада услышала «да». И вот Аркадий уже перевод нам двоим выхлопотал, в Куйбышев, в тыловой коллектив: там безопасно, там до Саратова рукой подать, маме помогать удобнее… Всё за меня решил. Всё для меня – и всё за меня.

– А вы?

– А что я. – Она смотрела в тёмный сад. – Он ведь хороший, Алексей. В том‑то и беда. Он маме моей продукты носил, когда я на гастролях была. С братишкой возился. А когда хороший, то всё время кажется, что ты обязана ответить добром на добро. Всей жизнью ответить. Но ведь так нельзя…

– За добро поблагодарить можно. Словами, – сказал я.

Она повернулась ко мне быстро, будто я выстрелил.

– Я ведь сама это знаю, – сказала она после паузы. – Давно знаю. Только от другого человека услышать оказалось легче.

Канонада за Волгой громыхнула и стихла. Виолетта зябко повела плечами и посмотрела на меня искоса с лукавой искрой.

– Странно с вами, Алексей. Вы всё больше молчите, а всё равно от вас… опорой веет. Надёжной. У нас в концертной бригаде мужчины говорить красиво, часами могут. Вот только дальше разговоров все это не уходит. А мама моя знаете, как учила? Настоящий мужчина много не говорит. Он делами показывает. А правда, что вы уже двадцать фашистов убили? Говорят, в газете не всё написали.