Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 135

– Ну, раз говорят – значит, правда, – сказал я.

Она рассмеялась, легко и звонко, кажется, впервые за вечер по‑настоящему.

– Вот! Даже тут двух слов лишних не сказали. – И, отсмеявшись, спросила тихо: – Можно, я минуту просто посижу рядом… Просто посижу.

– Можно, – сказал я.

И она придвинулась, положила голову мне на плечо. Легко, почти без веса. Я сидел не шевелясь, как на снайперской лёжке, и слушал ее ровное дыхание.

Так мы просидели долго. Как знать, сколько, но гораздо дольше, чем минуту.

– Зябко что‑то, – сказала она, наконец, не поднимая головы. – Пойдёмте.

– Я провожу. Где квартируете?

– Нас, артистов, вон в ту хату определили, крайнюю. Мужчин в горнице, меня за перегородкой, можно сказать, по‑барски.

Мы шли через тёмный хутор, и у самой хаты она сказала, глядя прямо перед собой:

– Зайдите, Алексей. Погреетесь хоть немного.

Я стоял у порога. Она поняла всё, что я не сказал, и договорила сама, спокойно и ясно:

– Не надо меня спасать, Алексей. И жалеть не надо. Я не девочка. И не пьяна…

– Виолетта. – я всё‑таки спросил. – Вы же завтра уезжаете?

– И поэтому хочу, чтобы вы зашли… Мне нужен сегодняшний вечер. Он хотя бы настоящий.

Она шагнула ко мне, я поцеловал ее первым. Мы вошли внутрь.

В боковой комнатке за дощатой перегородкой было тесно и тепло: топчан, табурет, свеча на подоконнике. Виолетта сняла с плеч шаль и ватник. Пальцы у неё были холодные, и я долго согревал их в ладонях. А после она решительно дунула на свечу.

Потом мы лежали в темноте, и она снова устроилась головой у меня на плече, на этот раз гораздо смелее.

– Смешно, – сказала она в потолок. – Всю жизнь пою про любовь. А сама всё жду, когда мне кто‑нибудь объяснит, как она должна выглядеть.

– Никто не знает, – сказал я. – Ни один человек на свете.

– Утешительно. – Она тихо засмеялась и посерьёзнела. – Я утром буду звонкая и лёгкая, имейте в виду. Работа такая. Вы не обижайтесь.

– Не обижусь. У меня работа тоже: молчать и не шевелиться.

Мы рассмеялись.

Ушёл я незадолго до полуночи, раньше, чем вернулись остальные артисты. Посидел, пока дыхание её не стало совсем ровным, оделся тихо, шагнул. И уже в дверях она догнала вдруг меня, обняла и прижала мою ладонь к своей груди.

– Иди, – шепнула. – Иди, а то не отпущу.

Надо же, а я ведь думал, спит.

Дверь я притворил без единого скрипа. В сенях пахло сушёными травами. Над хутором стояла глубокая, довоенная какая‑то тишина. А в ушах так и разливался «Синий платочек».

Концертная бригада уезжала утром.

Грузовик негромко бухтел возле управления, вонюче пофыркивая сизым дымком. Артисты грузили инструменты, начальник госпиталя жал всем руки, Добрынин настойчиво совал в кабину объемистый свёрток с харчами на дорогу.

Аркадий хлопотал вокруг Виолетты. Принёс ей ватник и накинул на плечи. Устроил в кузове на лавке, подоткнул под бок одеяло, проверил термос. Делал он это ловко и привычно, и я вдруг подумал, что человек он, пожалуй, действительно неплохой.

Виолетта, уже с борта, отыскала меня глазами. Никакой театральности: не помахала, даже не улыбнулась по‑особенному.

– Ногу берегите, товарищ снайпер, – сказала она ровно.

Но всё‑таки прекрасный этот голос чуть дрогнул. Заметил это только я.

– А вы обязательно голос берегите, товарищ певица.

Грузовик тронулся, переваливаясь на колдобинах, выполз за плетни и потянул за собой хвост степной пыли. Виолетта оглянулась только один раз.

Я машинально полез в нагрудный карман, хотя искать мне там было нечего, я ведь не курю, а тут – будто что‑то почувствовал. И пальцы вдруг наткнулись на что‑то мягкое. На ладони лежал маленький батистовый платочек, и в уголке его синими нитками была вышита буква «В».

Вот, значит, зачем она прижимала ладонь к моей груди.

Из‑за палаток уже кричал Добрынин:

– Сотников! Начальник госпиталя ждёт! Насчёт ваших стрелков!

Я убрал платочек глубже в карман и пошёл к палаткам.

Музыка уехала… война осталась.

Глава 7

Оккупированный немцами посёлок Гумрак, что приткнулся на западе от Сталинграда, жил беспокойной жизнью ближнего тыла: комендатура, склады, госпиталь в уцелевшей школе, вереницы машин в пыли. А вдалеке за поселком гудел, не умолкая, аэродром – взлетали и садились самолёты.

Рядовой Рудольф Фогель неспешно шагал вдоль комендатуры, заложив руки за спину. В госпитальных стенах ему было тошно, и он частенько прогуливался. Ходил, смотрел, размышлял. Мысли были невесёлые: раны заживали хорошо, а значит, скоро его снова отправят на передовую, в дымящийся город у Волги. Туда, где всё для него перевернулось.

«И к кому я вернусь? – думал он, пиная камушек. – К тем, кто гнал женщин под пули? Или…»

Додумать он не успел.

– Рудольф? Рудольф Фогель! Глазам не верю!

Он обернулся. У крыльца комендатуры стоял молоденький ефрейтор в форме, чистой до безобразия, будто её только утром выдали со склада. На плече у него висел длинный чехол, по размерам карабина.

– Хайнц? – Рудольф вгляделся и узнал. – Хайнц Мозер! Ты ли это?

– Он самый! – Одноклассник тряс ему руку и сиял. – Как ты здесь очутился, дорогой Рудольф?

– Лежу тут. – Рудольф кивнул на школу, где на фасаде развевался красный флаг с черным крестом. – Ранен был. Уже иду на поправку. А ты? Ты‑то как здесь оказался? Зря ты сюда приехал, Хайнц.

– Ой, не говори ерунды! – Мозер отмахнулся со смехом. – Ты всегда был у нас в классе самый осторожный. Осторожный, это я сейчас говорю, а звали трусом, уж прости, не удержался.

– Это было в далеком прошлом, – улыбнулся Рудольф. – Люди меняются…

– Да, ты изменился. Внешне, по крайней мере, сильно. – Мозер присмотрелся и покачал головой. – Ты стал какой‑то другой.

– Какой другой? – Рудольф старательно натянул улыбку пошире.

«Сейчас раскусит, – прошло у него внутри холодком. – Он же меня со школы знает. Раскусит и разболтает всем, что Рудольф Фогель теперь…»

– Взгляд у тебя такой, – сказал Мозер, – будто ты целую жизнь прожил.

– Ну скажешь тоже… Ничего я не прожил. Даже повоевать толком не успел: сразу ранили. Теперь вот отлёживаюсь. – Рудольф поспешил перевести разговор. – Как твоя мама?

– Всё хорошо. Я ей пишу. – Мозер чуть померк. – Не знаю, доходят ли письма: в ответ ничего не получаю. Мы сейчас ехали, я видел: тут столько разбитых станций, дорог… Наверное, перебои с почтой. Уверен, с ней всё хорошо.

– Так и есть, – кивнул Рудольф. – А ты так и не ответил, Хайнц. Что ты здесь делаешь?

Мозер приосанился, выдержал паузу и произнёс гордо:

– Я приехал охотиться на Призрака.

– Какого призрака?

– Сразу видно, что ты не воевал! – хохотнул Мозер. – Призрака Сталинграда. Это же знаменитый русский снайпер. Ты разве о нём не слышал?

– А… Слышал что‑то такое, – наморщил лоб Рудольф, будто напрягая память. – Только вот что я тебе скажу, дорогой одноклассник. Оставь эту затею. На то он и Призрак, что неуловим.

– Так я и не один! – Мозер даже обиделся. – Я что, похож на идиота, чтобы пытаться сладить с ним в одиночку? У нас целая команда!

– Команда? – переспросил Рудольф, и по спине у него пробежали мурашки.

– А то! Вон, смотри. – Мозер кивнул на группу, стоявшую поодаль у крытого грузовика, на котором они приехали. – Видишь того, который похож на матёрого волка? Это наш командир. Оберст‑лейтенант Генрих Рейнгардт. Рядом с ним, который в возрасте – наш наблюдатель, Бруно Хаас. Говорят, они с оберст‑лейтенантом ещё ту войну вместе прошли. А вон тот, у которого седина на висках поблёскивает, самый старший из нас, курсантов, Лотар Кесслер. Умелый стрелок, в прошлом лесничий. Он, между прочим, сразу заявил, что претендует на этот выстрел.