Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 133
Полилась музыка из аккордеона, и певица запела. Голос оказался низкий, с грудной бархатистостью. Он брал за душу с первой ноты. Пела Виолетта «Синий платочек», с новыми, фронтовыми словами, и над поляной враз легла тишина. Голос плыл далеко за палатки, в степь, и казалось, сама земля ему внимает.
Я глянул на лежачих раненых. Кто‑то смотрел в небо, и у крайнего, совсем молоденького, с перебинтованной головой, губы шевелились в такт.
А когда песня закончилась, посыпались аплодисменты. Хлопали все, даже лежачие: кто одной рукой по одеялу, а кто об подставленную ладонь соседа.
– Спасибо, товарищи! – звонко проговорила Виолетта сквозь аплодисменты, поклонилась и упорхнула к краю кузова.
Я стоял у самой сцены. Подал руку, помогая спуститься. Она оперлась, пальчики сжали мою ладонь неожиданно крепко и задержались чуть дольше, чем требовала неудобная ступенька из ящиков. Виолетта взглянула мне в глаза и проговорила тихо, для одного:
– Значит, вот вы какой, товарищ Сотников. После вашей речи, кажется, я бы сама взялась за винтовку.
И улыбнулась, блеснув жемчужинками зубов.
Спускавшийся следом аккордеонист почему‑то посмотрел на меня недобро и колюче. Похоже, имел на певицу свои виды. Только вот сама Виолетта замечала его не больше, чем его аккордеон. Он и тут поспешил, подскочил подать ей руку на спуске, да опоздал: место уже было ровное, и руки его она не приняла, вроде как не заметила.
Концерт покатился дальше.
Вышли куплетисты и грянули частушки их собственного сочинения: про Гитлера, про фрицев, про то, как немец, наученный прошлой зимой под Москвой, загодя утепляется ко второй русской зиме: запасает бабьи платки да соломенные эрзац‑валенки. Досталось и неторопливым союзничкам, что всё тянут да тянут с открытием второго фронта: всё примеряется, мол, заморский гость, всё прицеливается, а прыгнуть никак не решится. Смеху было на весь госпиталь, даже строгая тетя Глаша прыскала в кулак.
А потом снова пела Виолетта. И каждый раз, стоило ей выйти, над площадкой наступала тишина, и низкий женский голос раскатывался далеко, словно и до Волги доставал.
– А хороша певичка, хороша… – жарко шептал Гришка, не сводя со сцены восторженных глаз. – Вся томная и ладная, как статуэтка на площади Профсоюзов в моем городе. А как каблучком притопывает. А? У меня аж сердце ёкает и под ребро отдаёт.
– Смотри не влюбись, боец. За ней, вон, уже с самого начала аккордеонист бдит.
– Сравнил! – Гришка гордо выпятил грудь. – Кто аккордеонист, а кто я. Я – боец на передовой и к тому же снайпер. Говорят, женщины военных любят. Правда же, Лёха? Ну?
– Любят, любят, – хмыкнул я и кивнул на раненых, рассевшихся на шинелях и плащ‑палатках вокруг сцены. – Вон их здесь сколько, военных. Ты губы‑то не раскатывай: до тебя очередь может и не дойти.
– Ну и шуточки у тебя, Алексей, – надулся Гришка, но по глазам было видно: понимает, что прав я. Что, пожалуй, каждый на этой площадке, кто не был повязан брачными и сердечными узами, а может, и кое‑кто из повязанных тоже – готов был влюбиться в эту фронтовую залетную фею по самые уши. Даже батальонный комиссар Добрынин покряхтывал и то и дело закручивал густые усы, будто от этого они делались пышнее и сам он выглядел более браво, прямо как лейб‑гвардии гусарский ротмистр.
Под конец концерта зрители не захотели отпускать Виолетту и вызвали на бис. Она вышла, переждала аплодисменты и подняла руку:
– А давайте, товарищи, вместе? Вы же все её знаете!
И аккордеон повёл «Трёх танкистов».
Знали её, понятное дело, все. Грянули так, что с ближней ветлы сорвались галки.
Пели дружно и горячо, не беда, что голосили кто в лес, кто по дрова, зато от всей души. И я подпевал вместе с остальными:
– Там врагу заслон поставлен прочный…
И, чёрт побери, готов поклясться: у меня‑то, оказывается, сносно выходило. В той, прошлой жизни мне медведь на ухо наступил основательно, как минимум потоптался. А тут голос будто сам попадал в ноты: где надо тянул, где надо – подхватывал, а на кульминации взял на октаву выше и – на‑ка! – не сорвался. Я даже удивился: откуда я вообще знаю, что такое «октава»? А вот знал. Память Алексея и его навыки взяли своё: недаром же Сотникова друзья по‑доброму прозвали Скрипачом.
Гришка покосился на меня с изумлением. А Виолетта со сцены поглядывала, кажется, вполне одобрительно.
– Не стесняйтесь, товарищ Сотников! – крикнула она мне между куплетами, смеясь глазами. – Громче!
Последняя строка, конечно, грянула особенно мощно. На этой общей радостной ноте концерт и завершился. Расходиться не хотелось: народ толпился у сцены, обсуждал, делился, кто‑то уже в третий раз со смехом пересказывал соседу, который, конечно, тоже только что всё слышал, частушку про второй фронт.
Ко мне подошёл Добрынин. Еще раз пожал руку, уже спокойно.
– Товарищ Сотников, вам бы в политотдел перевестись… – сказал он и тут же махнул рукой и кивнул в сторону Волги. – Но и предлагать не стану. Понимаю: вы там, с винтовкой и снайперским прицелом, пользы принесёте поболее.
– Спасибо, товарищ батальонный комиссар. А я вот как раз насчёт пользы и хотел с вами переговорить. Есть одна мысль, как эту пользу приумножить, не выходя из госпиталя. Не хочется мне тут без дела прохлаждаться.
– Да? – Добрынин с интересом поднял брови. – Что же вы хотите предложить, Алексей Фёдорович?
– У нас тут, считай, целая рота легкораненых. Ходячие. Я мог бы проводить с ними занятия по стрелковому делу. Глядишь, пока лечатся, кто‑то и пристрастится к снайперскому навыку. Может, и прок выйдет.
Добрынин сдвинул фуражку на затылок и глубокомысленно поскрёб лоб. Думал он тщательно, это было видно: густые брови буквально сошлись на переносице. Но размышлял недолго.
– А что. Идея отличная! Снайперское движение развивать нужно, а в Сталинграде – особенно. Бои‑то какие: застряли в развалинах, по‑крупному ни наступления, ни отхода. Короткие перестрелки из окопа в окоп, из дома в дом, из цеха в соседний цех. Тут каждый меткий стрелок на вес золота. – Он прикинул что‑то в уме. – Я поговорю с командованием. Может, из батальона обеспечения выделят несколько винтовок и боезапас, ведь не одна теория нужна, а и практика, верно? Полигон можно оборудовать вон там, за хутором, – он ткнул пальцем в сторону степи. – Наблюдателя, само собой, выставим: на случай немецких воздушных разведчиков, чтобы внимания не привлекать. Это обсудим отдельно. Что вам ещё понадобится? Мишени? С этим туго: типографии у нас нет. Разве что из Саратова помощи запросить…
– Мишени не понадобятся, – сказал я. – Сами сколотим фигуры: полноростовую, грудную и помельче, вроде головы торчащей из окопа… В масштабе нужном, по человеческим меркам. Фанеры да горбыля тут хватит. А вот с другим сложнее, товарищ комиссар. Обычные винтовки только для начала сгодятся: дыхание поставить, плавный спуск отработать, прицеливание с открытой мушки. А дальше нужна оптика: прицелы ПУ или ПЕ, какие найдутся. Ну и бинокль, какой‑нибудь.
– Хм… тут с этим непросто будет.
Это вполне понятно, всё же снайперская винтовка нынче – штучный экземпляр. Делают её на базе мосинки, только это особая мосинка: рукоятка затвора отогнута книзу, иначе в прицел упрётся. На обычную трёхлинейку оптику просто так не поставишь. Да и качество «выделки» ствола должно быть получше. Конечно, отдельно для снайперских мосинок стволы не делали, просто отбирали на заводе из партии самые лучшие.
Добрынин покивал:
– Понимаю всю важность вашей задумки… Поговорю с командованием. Может, одну‑две такие и выбьем из снабжения дивизии, а может в армии запросим. Аргумент железный есть: после обучения ваши, так сказать, курсанты с этими же винтовками и дальше служить пойдут. Обещать не обещаю, но, товарищ Сотников, сделаю всё возможное. К тому же у нас тут всё‑таки медицинское учреждение. Придётся согласовать с медслужбой, с начальником госпиталя.
– Так у нас и тренировки будут облегчённые, – сказал я. – Начнём с сухих занятий, без единого выстрела: изготовка, дыхание, плавный спуск, наблюдение, определение расстояний. Это даже и полезно для выздоровления. Стрелять станем позже, малыми группами, их составим только из тех, кого врачи допустят. Никто не будет бегать, прыгать и ползать. Отработаем стрельбу лёжа. А уж лежать тут почти каждый умеет, врачи научили.