Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 132
– Товарищ комиссар, какой из меня оратор. Я больше по другой части. Исключительно молча работаю и не со сцены…
– А мне оратор и не нужен, – сказал Добрынин. – Оратором я и сам могу, у меня довоенный стаж: двадцать лет историю в школе преподавал, наговорился на три жизни вперёд. Ты не речь скажи. Ты правду скажи. Какая она там, за Волгой. Люди перед возвращением правду знать должны, от своего брата окопника, тогда и страха у них не будет. Понял мысль?
– Понял, – сдался я.
– Вот и договорились. – Добрынин поднялся, одёрнул гимнастёрку и подмигнул: – А боишься трибуны, так это правильно. Человек высокой трибуны частенько боится больше пули. Вот такая, брат, политграмота.
К пяти часам на поляне за палатками стало людно, как на ярмарке. Посреди вытоптанной площадки стоял грузовик фронтовой концертной бригады. Борта ему откинули и застелили брезентом, вышла сцена с колёсами. Перед сценой рядами уселись ходячие – на лавки, на ящики, а сбоку, поближе, санитары выставили носилки с лежачими, и сёстры укутывали их одеялами. День выдался сухой и ясный: осень будто давала передышку, благоволя концерту.
Бригада оказалась небольшой: пожилой баянист с медалью на пиджаке, чтец в очках, двое куплетистов, певица и при ней молодой аккордеонист с трофейным перламутровым инструментом. Пока настраивались, по рядам ходил смешок и клубился тут да там махорочный дым.
Добрынин поднялся на борт первым.
– Товарищи раненые! Товарищи выздоравливающие! – Голос у него без всякого рупора накрывал всех зрителей. – Перед концертом слово имеет наш с вами товарищ по госпиталю Сотников Алексей Федорович. Он снайпер.
По рядам прошёлся одобрительный гул. Гришка рядом со мной сиял так, будто объявили его самого.
– Красноармеец Сотников, прошу на сцену!
Отступать было некуда. Я поднялся на борт по снарядному ящику, приспособленному вместо ступеньки, встал и оглядел площадку.
На меня смотрели все. Сотни взглядов стриженых, перебинтованных лиц. Молодые и не очень, с носилок и с травы. И каждый ждал.
Друзья, у романа уже 1500 лайков! Спасибо каждому из вас!
Давайте наберём две тысячи – на скорейшее выздоровление товарища Сотникова. Глядишь, с такой поддержкой быстрее вернётся в строй!
Глава 6
И я заговорил. Так громко и твердо, что сам удивился своему голосу, будто опытный диктор вещал по радио.
– Товарищи! Кривить душой перед вами не буду. Все вы знаете, как сейчас трудно в Сталинграде. Город горит, немец повсюду давит день и ночь, и легче, скажу честно, пока не станет.
По рядам прошло движение, и я поднял руку.
– Но вы мне верьте, товарищи: исход близко! Вот именно здесь, в Сталинграде, мы переломим хребет фашистской гадине. А всех, кто сюда сунулся, всю армию Паулюса, прижмём так, что совсем скоро живые будут завидовать мёртвым.
Я мог позволить себе некие пророчества: сам‑то знал, чем всё закончится. И говорил всё это, потому что знал, что именно этих слов от меня и ждали – потому что пока силы нацистов казались неисчерпаемыми, а город, вроде бы, висел на тонком волоске, и никто не брался предположить, что будет дальше. Гитлер уже приказал разработать проект нарукавной нашивки за взятие Сталинграда. Поторопился, конечно…
– Вы спросите: откуда такая уверенность? – продолжил я бодро и вместе с тем серьёзно, без какой‑либо показной плакатности: – А я вам расскажу. Я оборонял в этом городе один большой дом. Дом как дом, вернее, то, что от здания осталось: стены в дырах, крыши почти нет, подвал да огневые точки. Немцы этот дом бомбили авиацией, штурмовали пехотой, жгли огнеметами, стреляли в него из орудий. И не взяли. И не возьмут… Знаете почему? Потому что дом – это всего лишь стены, а вот держат его люди. Наши советские люди…
Тишина стояла такая, что слышно было, как хлопает от легких порывов ветерка брезент на кузове. Однажды, в блиндаже у Иваненко, мне уже давали слово, чтобы выступить перед пополнением. Давно это было или недавно? Как сказать…
– И люди там, товарищи, такие, что о каждом можно книгу писать. Гарнизон у нас, между прочим, многонациональный. Интернациональный почти. Есть даже итальянец. Да‑да, не удивляйтесь: коммунист, рабочий человек из Турина, перешёл на сторону Красной армии и теперь бьёт фашистов бок о бок с нами.
– А ещё есть в том городе мальчонка двенадцати лет. Отец погиб на фронте, мать – при августовской бомбежке. Ходит он в отцовском картузе, тот на уши сползает, но мальчишка не снимает его. И бесстрашно помогает разведке, как иной взрослый не сумел бы. Скажу одно: когда мне самому становится страшно, я вспоминаю этого мальчика и его отцовский картуз. И стыдно, товарищи, становится бояться.
Кто‑то в задних рядах шумно втянул воздух.
– Знаете, что я вам ещё скажу. Товарищ комиссар, вон, газеты возит: про наш город теперь во всём мире пишут. В Лондоне пишут, в Америке. Весь мир смотрит на Волгу и спрашивает: устоят или не устоят? Потому что все понимают: здесь решается не только наша судьба. И мы с вами ответим. Мы выстоим. Устоим!
Я обвёл глазами поляну: стриженые головы да костыли, носилки у края этого «зала под открытым небом» И закончил тихо, но тишина будто сама разнесла слова до последнего ряда:
– И когда нас подлатают, и пойдем снова в бой, туда, за Волгу, то помните: все мы теперь сталинградцы. Где бы потом ни пришлось воевать, до самого Берлина, этого города из нас уже никто не вырвет. А город этот, товарищи, не сдаётся. Его частичка всегда будет в нашем сердце. За Волгой для нас земли нет!
Секунду висела тишина. Первым застучал костылём о землю пожилой сержант у носилок. Хлопнул кто‑то у сцены, ещё один, и через мгновение гудела уже вся площадка. А Петрович в первом ряду тёр глаз кулаком и уверял соседа, что это ему после парикмахера волоски под веко попали.
С помоста мне помог спуститься санитар: нога от стояния загудела всерьёз. Оно и понятно, не про ногу я думал, да и все здесь будто позабыли теперь про свою персональную привязчивую боль или зуд. Добрынин у борта молча и горячо стиснул мне руку. Хватка у бывшего учителя оказалась кузнечная, как у молотобойца.
– Вот это, брат, и есть настоящая речь, – сказал он с чувством. – Высший её курс, как настоящий коммунист сказал.
А на сцену уже поднималась певица.
У кузова куплетист принял с её плеч новенький ватник, и только тогда под ним открылось платье: тёмное, в блестках, ну чисто концертное, такие, наверное, надевали в филармонию. Здесь оно казалось поистине диковинным творением истинной красоты. Поверх плеч женщины осталась лишь шаль. Артистка, лёгкая, изящная женщина с искрящимися темными волосами, уложенными волной, прошла по кузову, как по паркету, и брезент под каблучками разом стал самой настоящей сценой.
Следом со своим перламутровым трофейным аккордеоном взобрался давешний музыкант: молодой, гладко выбритый, с усиками в ниточку и пробором на бриолине. Где он умудрился так напомадиться в полевых условиях, оставалось загадкой. Но, как говорится, артист всегда гримерку найдет. Парень не калека, руки‑ноги, голова… все при нём. Этому артисту бы в окоп с винтовкой… Хотя чего это я разворчался? Кто‑то же должен и музыкой заниматься, в тяжкий час бойцов развлекать. Концерт для госпиталя – событие штучное, оно душу и тело лечит не хуже лекарств.
Немолодой чтец в очках взял на себя роль конферансье. Вышел на край кузова, откашлялся и объявил торжественно, по‑довоенному:
– Выступает солистка Саратовской областной филармонии… с первых дней войны она составе фронтовой концертной бригады… Виолетта Звягинцева!
Бойцы раскрыли рты в ожидании чуда. И чудо случилось.