Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 126

– Жить будете, товарищ снайпер. И даже бегать. Но недельки две – никакой передовой: на тот берег, в медсанбат. Перевязки, покой – и чтоб я вас тут раньше времени не видел. – Он покосился на мою медаль и смягчился: – Ночью пойдёт лодка. Нюра, оформи героя.

И ушёл, его уже ждали другие.

Мы остались вдвоём, если только можно быть вдвоём в землянке, где на нарах лежат еще пятеро.

– Похудел, – сказала Нюрка, заполняя карточку и поглядывая на меня. – И седой волос вон вижу…

Я ухмыльнулся, хотя губы ещё дрожали после волны боли.

– Один не в счет, Нюр.

– А нога… – Она дописала, подняла глаза. И спросила ровным‑ровным голосом, только подбородок чуть дрогнул: – Что ж тебя там, у вас… не доглядели? У вас же в доме Потапова, говорят, санитарка есть. Учительница, вроде, бывшая.

Вот оно что. Знает. Успела узнать. Врать я ей не стал – не умел я врать этим глазам ещё со школы, она Сотникова на вранье ловила быстрее учителей.

– Есть Таня, – сказал я. – Перевязывала, как умела. А не доглядел – это уж я сам, отмахивался, бывало, чего бинты переводить. Царапина, так казалось.

– Вот характер… – сказала Нюрка и неожиданно улыбнулась, игриво, по‑девчоночьи: – Дурной у тебя характер, Сотников. От души говорю, нужно же тебе знать.

– Зато честный.

А строгая медсестра вмиг пропала, и передо мной снова была Нюрка‑одноклассница.

Лодки ждали только за полночь, и ожидание это выдалось провести нам с Нюркой вдвоём: раненых она уже подготовила и пересчитала. Мы стояли с ней у самой воды. Волга дышала совсем рядом холодом и остатками тяжёлой гари от нефти, что горела ещё в конце сентября, когда разбили нефтехранилища. Тогда, казалось, вспыхнула сама вода.

– Лёшка, – сказала вдруг Нюрка тихо. – А поцелуй меня.

Я даже головой повёл – поискал глазами ее возможного очередного поклонника. Помнил я одну ее такую просьбу при прошлой встрече, чтобы комсорг отстал.

– Опять кто‑то на тебя глазеет?

– Никто не глазеет. – Она стояла прямо, только пальцы будто сами собою теребили край косынки. – Вдруг не свидимся, а я потом всю жизнь жалеть буду.

Вот так она всегда: скажет, как выстрелит.

И я её поцеловал. Нюрка ухватилась за отвороты моей шинели, приподнялась, хоть и без того была мне почти вровень, но крепко виснуть поостереглась – помнила о моей ноге, стояла сама по себе. А всё равно время остановилось, как и тогда. Война всей шумной, пыльной, горелой махиной отодвинулась куда‑то за спину, и остались на всём белом свете только тёмная вода да её тёплые губы.

И сам я про ногу забыл начисто, даже костыль уронил.

– Кхм, – раздалось за спиной.

Мы отпрянули друг от друга. У землянки, старательно глядя куда‑то на тот берег, стоял Валентин Маркович собственной персоной.

– Целоваться, голубушка, после победы будете, – проворчал он. – Лодка уж у мостков. Готовьте раненых к переправе. И героя вашего – первым номером.

– Выполняю! – Нюрка вытянулась, поправила косынку, и щёки у неё горели так, что, ей‑богу, светились в темноте.

Хирург покачал головой и скрылся в землянке, деликатный всё‑таки человек. А Нюрка наклонилась к моему уху и шепнула – тихо, но твёрдо:

– Помнишь, я тебе тогда сказала: «ты не подумай»? Так вот, Лёшка. Теперь – думай.

И пошла к раненым, не оглядываясь.

Лодки отвалили от берега во втором часу ночи. В это раз транспортировали на веслах, без моторов. Шли крадучись.

Уключины, чтобы не скрипели, уже давно обмотали тряпками, гребцы работали усердно и молча, раненые лежали вповалку, и Волга качала нас, чёрная и огромная. Позади, над правым берегом, дрожало зарево и взлетали ракеты. Одна повисла над самой водой, и уже гребцы замерли, сушат вёсла, а лодка идет себе по течению мёртвой корягой. Висела ракета долго, у меня за эти секунды взмокла спина. Но потом погасла.

Пронесло.

И я стал считать гребки. Один. Два. Три. Ещё. Каждый взмах весел приближал нас к спасительному левому берегу.

На наше счастье, переправа прошла без приключений. Лодка ткнулась в левый берег, нас приняли санитары, пересчитали и рассадили по подводам. Это были обычные крестьянские телеги, устланные соломой. Возницы тронули лошадок, колёса заскрипели, и потянулась пойменная дорога.

Пять‑семь километров этих мы преодолели примерно за пару часов по темноте, не торопясь. И все это время я слушал.

Слушал – и будто не верил ушам. Вокруг ничего не стреляло, не взрывалось. Скрипели колёса, изредко всхрапывала лошадь. За спиной мутно ворочалось далёкое зарево, город грохотал где‑то там, далеко, отдельно от нас. А здесь лежала спокойная и ровная степь, лишь изредка попадались воронки от бомб. Наверху, на небе, не затянутом здесь вечной сталинградской гарью и дымом, искрами сверкали звёзды. Я и забыл, что их бывает столько.

С непривычки тишина, правда, давила на уши не хуже канонады.

И вот в ночи показался хутор Цыганская Заря: тёмные сады да плетни, приземистые хаты с погасшими окнами. А рядом с хутором, в широкой низине, угадывались палатки – много палаток, укрытых маскировочной сеткой. Медсанбат жил без единого огонька снаружи, лишь из‑под пологов едва сочился жёлтый свет и двигались тени.

Нас приняли оперативно, несмотря на глухой час. Приёмно‑сортировочная палатка работала, как вокзал: за столом у лампы сидела девчонка‑писарь и строчила в карточках с такой скоростью, что я засмотрелся. Два врача диктовали ей наперебой, каждый своё, а она успевала за обоими и ни разу не переспросила.

Врач глянул мою ногу, полистал бумаги из медпункта.

– Ходячий, но с осложнением. В госпитальный взвод, палатка выздоравливающих. Перевязка утром. Следующий!

До палатки меня взялся проводить санитар, да я не хотел так сразу оказываться в лазарете, попросил минуту подышать с дороги воздухом без пыли и гари. У откинутого полога палатки‑операционной стоял человек в халате и жадно тянул папиросу. Лет тридцать на вид, а лицо всё серое от усталости, и глаза такие, будто он неделю не спал.

– Угостите огоньком, товарищ военврач? – попросил санитар.

Он чиркнул спичкой, осветил и меня.

– Ну, здравствуй, правый берег, – проговорил он.

– Сотников Алексей, – представился я.

– Гвардии военврач третьего ранга Сомов… Пётр Ильич.

– А куда я попал‑то хоть, доктор?

– В медсанбат тридцать седьмой гвардейской комдива Жолудева. – Он сказал это с гордостью. – Дивизия наша сейчас на Тракторном стоит. Вернее, то, что от неё осталось. А мы вот латаем всех, кого Волга доставит, но своих в потоке нынче раз‑два и обчёлся.

– А скажи, Пётр Ильич… у вас тут что, война не достает? Тихо, как в деревне у бабушки. Я уж, грешным делом, ушам не верю. Может, и их посмотреть надо бы.

Сомов коротко усмехнулся.

– Все вы, с того берега, первым делом про тишину спрашиваете. Место такое. Лощина, сады, от переправ в стороне, от больших дорог спрятаны. Переправа для немца – магнит считай, туда он и бомбы все время кладёт. А мы для него с воздуха – пустой хутор да бурьян. Место это начсандивизии, Ахлобыстин, самолично выбирал, и санотдел армии спорить не стал: с фронта если смотреть – глушь. Раненые через нас рекой идут.

– Большой рекой?

– В горячие дни – до шестисот человек в сутки бывало. Поначалу захлёбывались, потом умнее стали. Теперь у нас два потока: лёгких – сортировочный взвод сам латает, в своей перевязочной, а тяжёлые идут в большую операционную, там шесть столов. Животы и грудь – отдельно, в малую, к Фатину: у него на кишках руки золотые, нам, молодым, до него расти и расти. Ну и противошоковая палатка – тем, кого сперва с того света вытянуть надо, а после уже резать.

– И сколько же вы за смену оперируете?..