Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 125

– Вот как. И на каком же основании?

– На двух основаниях, – Рейнгардт аккуратно сложил бланк. – Первое: это мой шанс доказать правоту. Если мои воспитанники уберут лучшего русского снайпера Сталинграда, командованию придётся признать очевидное – и школы развернут везде. Полноценные, для всего вермахта. Скажу так: теперь один Сталинград сделает больше двух лет моих рапортов.

– А второе?

– А второе – личное. – Рейнгардт посмотрел мимо оберста, туда, где курсанты строем уходили к казармам. – Я в долгу перед старым другом оберстом Лангенау. И в долгу за Крауса: баварца в Сталинград рекомендовал я.

Марквардт помолчал, разглядывая собеседника, потом махнул рукой. Означал этот жест скорее усталость от спора, чем согласие. Стрелковые курсы комендант, признаться, всегда считал баловством: воину вермахта, полагал он, пристало шагать по России победным маршем, а ползание на брюхе Марквардт оставлял егерям и русским. Так он полагал в сорок первом. Так, по привычке, полагал и теперь.

– И кого же вы возьмёте? – спросил комендант.

– Четверых, – Рейнгардт загнул палец. – Первым – Кесслера. Он у меня самый терпеливый, а в этом ремесле терпение важнее меткости. Вторым – Мозера.

– Мозера? – поднял бровь Марквардт. – Это которого вы десять минут назад «похоронили» на опушке?

– Его самого. На моей опушке, в учебной лёжке, он погиб, а в Сталинграде, надеюсь, выживет: урок про блеск собственного прицела он теперь запомнит на всю жизнь. А стреляет Мозер лучше всех на курсе. Третьим – Ростовцева. У него русские корни, он ненавидит большевиков и отлично стреляет. И четвёртым – фельдфебеля Хааса.

Марквардт вскинул бровь, и Рейнгардт кивнул. Слов ему не требовалось.

– Да, стрелок из него так себе, но он лучший наблюдатель. Хаас будет смотреть за ними. – Рейнгардт помолчал. – И за мной.

– Итого пятеро, считая вас, – хмыкнул оберст. – Не многовато ли на одного Призрака? Или вы думаете, он бессмертный?

Мягкую пелену дождя почти совсем не было видно, но и ветер сегодня не поднимался, и вода ложилась на камни, траву и людей, сразу впитываясь, будто стремясь быть поглощённой – шарфом, толстой материей шинели, листком казенной бумаги, черно‑рыжей землей.

– В самый раз, господин оберст. – Рейнгардт убрал чуть влажный бланк за обшлаг и коротко, без улыбки, договорил: – Вот и проверим, так ли призраки бессмертны.

Глава 3

Нога все же подвела меня на второй день после возвращения в дом Потапова. Всё это время она ныла, дёргала, наливалась тяжестью, а я делал вид, что ничего не происходит. Отлежаться бы – да где там: снайперское дежурство, пристрелка запасных позиций. Дом, чтобы продолжать стоять, требовал снайпера, а этот снайпер с каждым днём всё хуже держался на ногах.

Открылось всё на перевязке. Таня размотала бинт и охнула.

– Лёша… Ты почему молчал?

Я скосил глаза и сам присвистнул. Рана по краям вспухла и покраснела, а кожа вокруг горела, хоть прикуривай. Вот тебе и царапина. Вот тебе и вскользь…

– Думал, обойдётся, – честно сказал я.

– Обойдётся у него… – Таня приложила мне ко лбу свою прохладную ладонь и совсем расстроилась: – Да ты весь горишь. Сиди здесь. Сиди, я сказала!

И ушла. А через пять минут вернулась с Прохоровым.

Старший лейтенант присел на корточки, поглядел на ногу, на меня, снова на ногу. Лицо у него сделалось хмурое.

– В медпункт, Сотников. Сегодня же, как стемнеет. А там врачи решат: в медсанбат за Волгу или под кручей отлежишься.

– Товарищ старший лейтенант…

– Отставить. – Прохоров поднялся. – Знаю всё, что скажешь. А теперь послушай меня: безногий снайпер дому не нужен. Мне нужен живой Сотников, целый, на двух ногах, и чтоб в ушах не шумело. Уйдёшь, подлечишься, вернёшься. Это приказ.

Он повернулся и, уже собираясь уходить, вполоборота добавил:

– И вот ещё что… медаль надень. В санчасти любят такое.

Спорить было без толку. Да и, по чести, нога решила всё за меня: к вечеру я на неё уже толком не наступал, так сильно начало дергать. Сборы вышли короткими, проводы чуть длиннее.

Саян с самого обеда сидел в углу и стругал. Он раздобыл где‑то сухую крепкую доску и теперь снимал с неё стружку за стружкой, не поднимая глаз‑щелочек, будто не костыль мастерил, а копье перед охотой правил. К вечеру из доски вышла мне подпорка гладкая, ладная. Тыльник Саян для мягкости обмотал кожей в несколько слоёв и снизу зашил дратвой.

– Ходи, – сказал он и протянул мне работу.

Я прошёлся вдоль стены. Костыль лёг под мышку как влитой, и высота была моя, тютелька в тютельку. Когда он мерку снять сумел – загадка, вот что значит глаз алмаз.

– Мастер ты, Саян.

– Отец учил, – коротко ответил хакас и стал собираться сам: – Доведу тебя. Сдам с рук на руки. Один не пойдёшь.

Я и спорить не стал.

Ванька тоже пришел. Увидел костыль, нахмурился:

– Не взвод, а инвалидная команда!

– Разговорчики, – беззлобно осадил его Коровин.

– Да я поддержать! Шуткой боевого товарища, как иначе, – оправдывался морячок.

– И смотри, не залежись там, – буркнул мне старшина уже вслед, для порядка. – Фриц притих – значит, пакость готовит. Чую.

Таня вышла проводить к самой траншее. При всех – ни слова лишнего, только поправила мне воротник, одёрнула ремень, как маленькому.

– Возвращайся, – сказала она тихо. – Целым.

– Вернусь, конечно.

Она улыбнулась одними глазами и отступила в темноту.

Шли через траншею к нашим позициям. Долго ни черта не было видно, а потом неожиданно черной лентой открылась Волга.

– Пришли, – сказал Саян.

Передовой медпункт ютился под самым обрывом, недалеко от воды: палатки сменились землянками, выкопанными в круче правого берега, с занавесями из латаного брезента на входах. Пахло знакомо и тяжко – кровью, йодом и мокрыми шинелями, а из хирургической землянки‑неотложки тянуло сладковатым духом хлороформа.

У приёмно‑сортировочной теснились носилки. Санитары таскали раненых к воде, где темнели лодки.

– Куда? Кто такие? – устало окликнули нас от входа женским голосом.

И тут же этот голос сорвался:

– Лёшка⁈ Ты!

Санинструктор вылетела из землянки в халате поверх ватника, в белой косынке со шприцем в руке. Нюрка. Анна Ласточкина.

Она кинулась было ко мне и осеклась на полушаге. Остановилась, оглядела с головы до ног, задержалась взглядом на костыле, на перетянутой ноге. Спохватившись, сунула шприц выглянувшей на шум санитарке: «Держи, не урони». Лицо её стало строгое и врачебное.

– Ты что⁈ Ранен?

– Царапина воспалилась, – сказал я. – Пустяки, Нюр.

– Пустяки у него… – Она обернулась к землянке: – Валентин Маркович! Тут снайпер с передовой, нога!

Саян тронул меня за рукав.

– Сдал тебя в руки нужные, добрые. Теперь порядок будет… – Он помолчал и добавил на прощание своё: – Лечись шибко… вернёшься – вместе ходить будем. Один больше не надо ходить.

Хакас повернулся и бесшумно растворился в темноте, как умел только он.

Врач Валентин Маркович завел меня в перевязочную землянку, усадил на ящик у карбидной лампы. Сняв Танину повязку, поцокал языком.

– Запустили ногу, голубчик. Ещё бы сутки погеройствовали – и ногу пришлось бы спасать всерьёз. – Он вымыл руки над тазом. – Вскрывать буду прямо сейчас. Терпеть умеете?

– Научили.

– Нюра, свети. И держи его.

Обезболивать меня никто не собирался: не тот случай и не те запасы. Предложили глоток спирта, я отказался. Голова мне ещё пригодится. Зубами я взялся за скрученный бинт, а рукой – и сам не заметил, как, – за Нюркину руку.

Больно было так, что в глазах ходили черные круги, а потом разом отпустило, будто из ноги вынули раскалённый гвоздь. Валентин Маркович поставил дренаж, наложил повязку и с усилием распрямился, хрустнув спиной.