Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 124

– Живым щитом? – Прохоров медленно поднял на меня глаза. – Ребёнка?

– Ребёнка.

Прохоров медленно сжал челюсти.

– Вот, значит, как они воюют, – проговорил он тихо. – Ясно. Дальше.

– От себя добавлю: я лично видел, как тело выносили из штаба группы Лангенау. На носилках. И на груди у него лежала снайперская винтовка.

– Сам видел? – Прохоров аж вытянул шею. – Погоди. Ты же снайпер. И ты… сделал выстрел – и не ушёл?

– Остался рядом, чтобы рассмотреть.

– Шутки шутишь, Сотников?

– Нет, товарищ старший лейтенант, не шутка. После выстрела я укрылся под самым их носом. Там меня искать никому и в голову не пришло. Искали дальше. Много дальше.

Прохоров помолчал, покачал головой.

– Что ж, – проговорил он, наконец. – От лица командования и от себя лично – благодарю за службу.

И в голосе его на этот раз не было ни сарказма, ни подковырки. Ничего, кроме простого командирского уважения.

– Служу Советскому Союзу! – ответил я.

И фразу эту мне было произносить вдвойне приятно. Всё‑таки я человек, который в этом Союзе родился – пусть и много позже нынешнего дня. Родился, вырос, а потом по какой‑то неведомой причине вернулся сюда, к этим людям.

Германия, к западу от Берлина

Над Дёберицким полигоном с рассвета висела октябрьская морось. Она оседала на вереске, на хвое, и песок темнел, наливаясь холодом. Хорошая погода. Для стрелка плохой погоды вообще не должно быть. А хорошей оберст‑лейтенант Рейнгардт считал ту погоду, при которой курсанты начинали жалеть себя.

Три десятка человек лежали в редком сосняке уже четвёртый час.

Лежали так, что случайный турист прошёл бы опушку насквозь и поклялся бы, что она пуста. Но Рейнгардт, конечно, случайным человеком не был. Он медленно шагал между невидимыми телами, заложив за спину руку с изящной тростью. Позади неслышно ступал фельдфебель Хаас с журналом под мышкой и шестом на плече.

У колючего куста Рейнгардт остановился. Присел на корточки. В десяти шагах, в жухлой траве, коротко блеснуло стекло.

– Мозер, – негромко сказал он, и трава виновато шевельнулась. – Ваша оптика напоминает гелиограф. Русский наблюдатель уже передал бы вашу позицию в штаб полка, и через три минуты сюда легла бы мина. Вы убиты. Свободны.

Из травы поднялся молодой раскрасневшийся ефрейтор со снайперским карабином, лицо его всё исказилось от обиды. Стрелял Хайнц Мозер лучше всех на курсах. Лежать он тоже умел. Он ещё только не понимал, что стрельба в этом ремесле – часть дела.

Рейнгардт двинулся дальше. У поваленной сосны ткнул тростью в кучу хвороста. Хворост охнул человеческим голосом.

– Мертвецы не вскрикивают, Штольц. Вы убиты собственным криком. В казарму.

Ещё через двадцать шагов он остановился, но даже не стал нагибаться или предпринимать ещё хоть каких‑либо действий.

– Беккер. Над вашим укрытием четвёртый час стоит пар. На холоде дыхание видно издалека. Дышите в рукав, в землю – куда угодно, только вниз. Убиты.

Он дошёл до края опушки и остановился там, где, по его собственной схеме, должен был лежать очередной курсант снайперских курсов обер‑ефрейтор Кесслер. Постоял. Посмотрел. Вереск, песок, рыжая хвоя. Пусто.

– Хаас, посмотрите там. Он здесь?

– Здесь, господин оберст‑лейтенант, – фельдфебель сверился с журналом. – Третий час как здесь.

– Отметьте: зачёт.

Вереск не шевельнулся и после этих слов. Кесслер умел ждать команды.

Возвращаясь, Рейнгардт едва не наступил на последнего. Разглядел уже с полушага: под слоем дёрна и хвои лежал курсант.

– Ростовцев, – обратился оберст‑лейтенант. – Кто вас научил так закапываться?

– Отец, господин оберст‑лейтенант, – глухо, в землю, ответил дёрн со старательным твёрдым выговором. – Сперва под Новочеркасском. Потом под Берлином.

– Передайте отцу, что он хороший инструктор. Зачёт.

Немецкий у Ростовцева был чистый, берлинский. Только твёрдое, на русский лад, «эр» выдавало породу: сын донского есаула – белогвардейского эмигранта, личный ученик Рейнгардта ещё с берлинской стрелковой секции. Единственный на курсах, кому тот разрешал читать русские наставления по снайперскому делу без перевода.

Наконец, Генрих Рейнгардт вышел на середину опушки и поднял трость.

– Курс! Встать!

Опушка ожила. Из вереска, из хвороста, из‑под дёрна поднимались люди – серые, мокрые, с отекшими лицами. Кое‑кто даже не сразу устоял на онемевших ногах.

– Четыре часа неподвижности, – сказал Рейнгардт, не повышая голоса, но его при этом слышал каждый. – Вы полагаете, это подвиг? Русский стрелок лежит сутки. Сутки, господа. Без еды, на холоде. А потом делает один выстрел и исчезает. Уходит. – Он прошёлся вдоль строя. – Эти курсы я организовал своими усилиями, убедил командование, и закрыть их мне будет так же просто, как открыть. Здесь не готовят охотников. Охотник ищет добычу и тешит азарт. Снайпер же выполняет работу. Кто ищет здесь азарта – рапорт на стол, пехота примет вас обратно с распростёртыми объятиями. Разбор в семнадцать ноль‑ноль. Разойдись.

Строй рассыпался. И только теперь Рейнгардт позволил себе перевести взгляд на человека, который уже несколько минут стоял под соснами и наблюдал за «экзекуцией». Это был комендант Дёберицкого полигона оберст Марквардт.

– Знаете, Рейнгардт, – сказал Марквардт вместо приветствия, – глядя на вас, я иногда радуюсь, что не попал к вам курсантом. Вы обращаетесь с ними хуже, чем с пленными.

– С пленными я вежлив, господин оберст. Пленные уже никого не убьют.

– И всё‑таки вы их излишне загоняете.

Кожаная перчатка на его руке скрипнула – Марквардт предпринял попытку показать, как крепко держит своих курсантов оберст‑лейтенант. Сам Рейнгардт перчаток не носил, даже когда выпадал снег.

– Я делаю из них настоящих воинов, – не согласился Рейнгардт. – Потому что больше некому. Разрешите напомнить: мы воюем с СССР уже второй год, а развёрнутой системы снайперской подготовки, сопоставимой с советской, у вермахта нет. Есть отдельные курсы, отдельные инструкторы, отдельные упрямцы вроде меня. Это все заплатки в системе, – голос наставника был твёрд, но лицо чуть исказилось от досады. – Русские поставили это дело на поток еще задолго до войны: у них стрелковые значки носят мальчишки. Они начали раньше нас. Я добиваюсь открытия полноценных снайперских школ второй год. Пока Берлин размышляет, я делаю их работу здесь. Жёстко? Мягко можно учить танцам, господин оберст. Войне учат только так.

Марквардт покивал – спорить он, судя по всему, и не собирался. Потом сунул руку в карман шинели и достал сложенный бланк.

– Вам телефонограмма, Рейнгардт. Прошла через штаб округа. С нашего Восточного фронта, из Сталинграда, от полковника Лангенау. И не взыщите – я её, конечно, прочёл, такие уж порядки.

Рейнгардт развернул бланк. Телефонограмма была составлена по всей форме, но сквозь казённые обороты он будто бы слышал голос старого товарища: «Прошу ходатайствовать о временном прикомандировании… с группой лучших воспитанников… в полосе группы действует русский сверхметкий стрелок, именуемый Призраком Сталинграда… наш лучший стрелок убит…»

На словах «наш лучший стрелок убит» пальцы Рейнгардта сжали бланк.

Краус. Конечно, речь о нём. Больше там стрелков, о которых стоило бы сообщать телефонограммой сюда, просто не было. Баварец. Лучшего снайпера Рейнгардт за двадцать лет стрельбищ не встречал. Его находка. Его рекомендация. «Вот и цена одиночке, – подумал Рейнгардт. – Даже из лучших».

– Насколько я понимаю, ваш друг просит невозможного, – сказал Марквардт. – И сразу говорю, Рейнгардт: я вас не отпущу. Курсы без вас перестанут быть эффективными, вы здесь незаменимы, а Сталинград… в Сталинграде и без вас хватает стрелков.

– Нет, господин оберст. С вашего разрешения, я поеду туда.

Марквардт поднял бровь. Подчинённые редко говорили ему «нет», и уж тем более таким ровным голосом. Таким – никогда.