Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 123

Оставалось только дождаться темноты и тихо уйти.

И тут от дома отделился часовой. Подошёл вплотную и встал надо мной. В упор меня не видел: для него я был всего лишь грудой битого кирпича и мусора. Постоял, повздыхал и взялся расстёгивать штаны, собираясь оросить меня, как придорожный куст.

Ну, этого я, Призрак Сталинграда, немцу позволить не мог. Убрал его тихо, ножом.

Он грузно осел мне на руки, и я мягко уложил его в обломки, на своё место. Полежи теперь ты, постереги здешний мусор.

Кровь на обломках темнела пятнами. Я подгрёб на неё пыли и битой штукатурки, а нож вытер о полу его же шинели. Кое‑как присыпал щель с трупом, до рассвета его точно не найдут. Большего мне и не требовалось.

Пора было уходить: темнота как раз уже подходящая. Пару десятков метров я прополз по‑пластунски, потом поднялся и, пригибаясь, укрываясь за обломками, стал забирать всё дальше от штаба.

И тут за спиной раздался негромкий оклик второго часового со смешком:

– Хэ, Зигмунд! Во бляйбст ду? (Эй, Зигмунд! Ты где застрял?)

Оклик повис без ответа. И ещё раз, уже без всякого смешка:

– Зигмунд?..

Несмотря на глухой час, Андрюшке не спалось. Он спустился в подпол к Федотову и рассказывал – уже в десятый раз одно и то же, и с каждым разом его повествование обрастало все новыми подробностями.

– Нет, я не испугался. Ну, то есть… сердце чуть не выпрыгнуло, когда эта сволочь, стрелок ихний, мной прикрылся. Он мне ещё с вечера велел: приди, мол, с утра пораньше. Сказал: есть для тебя особое задание. Я и пришёл. А он меня хвать за шиворот – и выставил перед своей винтовкой, прямо напротив окна. Вот же гад, а?

– Тварь! – процедил Федотов, и желваки его закаменели.

– Но я картуз не снял! – горячо зашептал Андрюшка. – Я знал, точно знал: дядя Леша Сотников меня по картузу узнает, если он там. И он там был! И убил этого стрелка одним выстрелом. Прямо в глаз пробил! Там всё кровью забрызгало и… и мозгами ещё его. А я не испугался. Честно‑честно…

– Не оправдывайся, – тихо сказал Федотов и положил ему руку на плечо. – Бояться на войне – дело обыкновенное. Ты ещё мальчишка.

– Нет, я взрослый!

– Взрослый, взрослый, – примирительно согласился разведчик. – Только отчего же ты мне не сказал, что баварец тебя позвал с утра? Что задание особое посулил?

– Так я ж откуда знал! Я думал, у него просто опять работа для меня нашлась. Сапоги там, ремни почистить… – Андрюшка шмыгнул носом. – А дядя Лёша меня не зацепил. Я даже не понял, как он так выстрелил. Пуля будто меня облетела. Может, дядя Лёша приучил их так летать? Тётя Марфа говорит – колдовство. Но хорошее, говорит, доброе колдовство. А я пионер! И в колдовство не верю.

– Молодец, что не веришь, – похвалил Федотов. – И тёзка мой молодец, товарищ Сотников. Выходит, снайпера, что на него охотился, он ликвидировал.

– Убил, убил! Я же сам видел!.. – Мальчишка вдруг притих и договорил уже без хвастовства, честно: – Жутко было мне там под прицелом стоять. Но нам Татьяна Германовна, учительница наша, всегда говорила: пионер смел и не боится трудностей. Вот я и не боялся. Ну… почти. Только ноги сами дрожали. Это же не считается, да?

– Не считается, – серьёзно сказал Федотов. – На войне всегда так… кто говорит, что вовсе ничего не боится, тот просто врёт.

В дом Потапова я вернулся уже под утро. Голодный, вымотанный до изнеможения, зато живой и с победой. По знакомой трубе пролез в подвал – простреленная нога на каждом изгибе подземного пути заставляла поминать нехорошими словами и Охотника, и всю его баварскую родню по материнской линии. Наконец, выбрался наверх. Гарнизон уже просыпался, но просыпался по‑фронтовому, вполголоса: котелками старались не греметь, огонь под завтрак раздували бездымный, у бойниц тихо менялись посты.

Первым меня, конечно, углядел Ванька.

– Скрипач вернулся! – заорал он на весь зал, позабыв про всякую утреннюю сонность и осторожность. – Товарищи! Скрипач вернулся!

И, как водится, сгрёб меня в объятия. И тут же отстранился, сморщив нос.

– Фу‑у. А чего это от тебя дохлятиной воняет?

– Долгая история, – улыбнулся я. – Потом расскажу, дай дух перевести.

– Убил? – выпалил Ванька без всяких предисловий.

– Убил.

– Ура‑а! – Морячок подбросил к закопчённому своду бескозырку, которую берёг пуще глаза.

– Тихо ты, оглашенный! – шикнул Коровин. – Немца привлечешь, подумают, что в атаку пошли.

Ванька поймал бескозырку, понизил голос до заговорщического полушёпота и, приплясывая, выдал частушку:

– Ох, баварская сосиска нашу роту всё пужала! А Скрипач сыграл разочек– и сосиска дубу дала!

Баварской сосиской он уже успел окрестить немецкого снайпера, и теперь частушка пошла гулять по залу под общие смешки.

Народ обступил меня со всех сторон. Кузьма Бабаев облапил по‑медвежьи, приподнял и поставил на место.

– Целый? – пробасил он,

– Почти… На ноге только царапина.

– Явился, пропащая душа, – заворчал старшина Коровин, а у самого глаза так и лучились. – Ходют по ночам невесть где, а старшина тута за них перед начальством отвечай. Садись, давай. Каша с ночи томлёная, я её, дурень старый, никому не дал – вот как есть чуял, что придёшь.

И сунул мне в руки полный котелок, горячий, обжигающий ладони. Дороже ордена был теперь тот котелок.

А потом сквозь толпу тихо прошла Таня. Ничего не сказала, только протянула кружку горячего морковного чая.

– Лёша… ты как? – выговорила она одними губами.

Пальцы её не выпустили кружку, задержались, будто невзначай, на моих на секунду дольше нужного. Я хотел сказать ей что‑нибудь. Но при всех не нашёл слов. Только кивнул.

– Нога? – спросила она совсем тихо, одними глазами показав вниз.

– Ерунда.

– Врёшь, – сказала она так же тихо. – Зайдёшь потом. Перевяжу.

И отошла раньше, чем кто‑нибудь успел что‑то приметить.

Ванька тем временем протолкался ближе, наклонился к самому уху и спросил уже тихо, без балагана, серьёзно, как тогда, перед выходом:

– Ну что… сработал бабкин заговор? Сработал!.. Да можешь не отвечать, Скрипач. Сам вижу.

И столько в его голосе было гордости, будто это он сам несколько ночей по немецким тылам ползал. Я вспомнил, как лежал под накидкой у самого вражьего штаба и как от одной мысли о серьёзном лице Морячка делалось теплее, и сейчас с ним спорить не стал. Работает заговор. По‑своему, но работает.

И тут от дальнего пролома послышалось знакомое и негромкое:

– Алексей. Ты здесь…

Я обернулся. У стены, опустив с плеча свою винтовку, стоял Саян. Уставший от бессонной ночи, в грязи по самые брови. Оказалось, что он тоже ходил за линию, только не за Охотником, а искать меня.

– Прошел Саян мимо, хорошо прячешься.

– Разминулись, выходит, – сказал я, шагнув к нему, и мы пожали руки.

– След твой нашёл. Тебя – нет. – Саян неторопливо набил трубку и добавил с глубочайшим уважением, на какое только способен охотник: – Ты хорошо ходишь, Алексей.

– Учителя хорошие.

– Большой зверь взят?

– Взят.

Саян пыхнул трубкой и высказал наболевшее:

– Один ходил. Больше так не делай.

Каша была съедена, чай выпит, а история моя рассказана – покуда коротко, без подробностей, подробности я приберёг на вечер. Оставалось главное, доложить командиру. Он был на втором этаже, проверял посты.

Я разыскал Прохорова, одёрнул ватник и вскинул ладонь к пилотке:

– Товарищ старший лейтенант! Ваше задание выполнено. Немецкий снайпер, прозванный Баварским охотником, мной ликвидирован.

Прохоров выслушал серьёзно, а потом, как всегда в своем репертуаре, пробубнил, будто не доверял мне, хотя вопрос и был по существу:

– Кто может подтвердить?

– Разведчик Федотов, он сейчас находится за линией, в доме. Как поправится и сможет вернуться – предоставит сведения. Непосредственно при гибели баварца был Андрюшка, тамошний пацанёнок. – Я помолчал и добавил: – Баварец перед смертью прикрылся им. Выставил мальца в оконный проём. Живым щитом.