Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 121
От моего разрушенного сарая до того окна было метров шестьдесят. Для винтовки с оптикой – считай в упор. На такой дистанции не промахиваются. А ещё на такой дистанции не выживают после промаха.
Бинокль в сторону. «Светка» плотно ткнулась в плечо, щека нашла приклад. Палец привычно, до автоматизма, устроился на спусковом крючке и выбрал свободный ход. Теперь между мной и выстрелом оставалось одно короткое движение.
Обманка? Или ты там, сволочь?
Я вглядывался через оптику до рези в глазах. Зажмурился на миг, чтобы зрачок отдохнул и расширился, открыл. Есть! В глубине за занавеской проступили очертания силуэта. Только… очертания какие‑то мелкие. Щуплые. И сгорбился он странно, съёжился. Что это с ним? Чего жмётся? Замерз? Мерещится мне, что ли?
Силуэт шевельнулся, и я разглядел над ним странные угловатые очертания.
Совсем как у картуза.
Сердце ухнуло вниз, в самые сапоги.
Андрюшка⁈
А следом дошло и остальное. Охотник – там. За ним. Это именно он прикрылся теперь от верной пули ребёнком. Выставил мальца перед собой. Живым щитом на всякий случай выставил.
Вот, значит, какой ты «охотник», баварец!.. Даже зверь щенком не прикрывается. Ты хуже всякого зверя.
Внутри поднялась чёрная злость. Ярость и злость – плохие советчики, я загнал эмоции вглубь, давя и давя до самого донышка. Не надо думать об Андрюшкиных глазищах. Надо учитывать, что стрелять будем с оглядкой. Руки должны быть холодными.
Секунды капали. Еле различимый силуэт Андрюшки за брезентом, вроде, стоял смирно, по струнке, только голова его мелко подрагивала. Плакал, что ли, малец. Или просто кажется? Темно, не видно наверняка.
Охотник рассчитывает, что я в школе – растяжки тому доказательства. Он выцелил школьные окна и держит их. Малец при нём затем, чтобы русский снайпер, если и разгадает окно, не решился на выстрел из школы. Далеко слишком, чтобы всё точно вымерять и не зацепить ребенка. Расчёт подлый и точный.
Против стрелка из школы, с трёхсот метров – сработал бы, но я ближе, чем ты думаешь, тварь.
И вот солнце наконец дотянулось до моей стекляшки.
Бах!
Из дома, ровно из того из окна, где стоял Андрюшка, грохнул выстрел. Дульная вспышка на долю мгновения вычертила всё: ствол над худеньким плечом, тёмный силуэт стрелка позади и брешь – узкий просвет между картузом и винтовкой. Мальчонка вздрогнул всем телом и чуть не подпрыгнул: над самым ухом ударило. Пуля с коротким свистом ушла надо мной – туда, назад, к школе.
А я уже дожимал спуск, метя туда, чуть выше ствола. Поправка взята заранее. Зацеплю Андрюшку⁈
Нет!
С полусотни метров – нет. Картуз его – левее моей линии выстрела на добрую ладонь!
Мир сузился до крошечного просвета в оптическом прицеле. Даже звуки пропали, все до одного. Вдох я спустил до половины и запер в легких.
Всё это пронеслось в голове с бешеной скоростью, хотя время, казалось, застыло и тянулось. Я дожал спуск, и между нашими выстрелами прошло меньше секунды.
«Светка» бодро толкнула в плечо. Звук от выстрела вышел непозволительно громким.
Маленький силуэт в картузе тут же метнулся в сторону, вон из проёма. Больше его, видно, никто и не удерживал.
А за ним, в глубине комнаты, повалилось что‑то тяжёлое и громоздкое. То, что было человеком, но теперь валилось, как куль с землёй. И мне даже почудилось, будто я расслышал, как брякнула о пол винтовка.
Есть! Попал! Успел!
Сдохни, баварец!.. Отохотился.
Вся наша дуэль, все эти недели выслеживаний, ловушек и чужих смертей уложились в два выстрела. Его и мой. И между этими вспышками прошло меньше секунды. Так они, видно, и кончаются, настоящие снайперские дуэли: долгое, каменное ожидание – и два удара сердца.
Беги, Андрюшка, беги, родной, подальше и не оглядывайся. В доме сейчас не до тебя: у них там мертвый снайпер. А русский стрелок залёг под самым штабом.
А перед зданием вмиг поднялся переполох. Пополнение, курившее у грузовика, схватилось за карабины и забегали фрицы, как клопы от дуста. В доме тоже поднялась суета, изнутри донеслись команды, залился резким звуком чей‑то свисток.
– Шарфшютце! Шарфшютце! (Снайпер! Снайпер!) – заголосил кто‑то.
Майор с обветренным лицом не побежал. Он развернулся на звук моего выстрела – и рукой указал точно в мою сторону. Видеть меня он не мог. Меня никто не мог видеть. Никто, кроме Охотника, а Охотник отсмотрел своё. Но по звуку этот тёртый вояка будто определил правильный пеленг, и взял верно: я стрелял с полусотни метров, тут трудно ошибиться.
Крик – короткая команда от майора. «Тараканы» было брызнули по укрытиям – но майор снова рявкнул, одного даже пинком развернул обратно, и через полминуты новобранцы уже выдвигались на меня бегущей цепью с карабинами наперевес.
До моего сарая им оставалось ходу минуты полторы, от силы две.
И тут со стороны школы ахнуло. Тяжело, с раскатом взорвалась граната.
Моя переставленная растяжка. Мой подарочек, выходит, дождался гостей.
Стало быть, Охотник загодя послал к школе группу – на тот случай, если я всё‑таки полезу туда. Они пошли прочёсывать здание так, как было оговорено раньше, может быть, с вечера, действовали по его схеме. А одна ловушка стояла уже не там, где он её оставил.
От школы донеслись крики и лающая ругань:
– Минен! Минен! (Мины! Мины!)
Я был отрезан. Впереди, рассыпаясь цепью, двигалось пополнение. Позади, у школы, ярилась подорванная группа. Клещи сходились.
Казалось бы – всё. Отбегался, Призрак. Доставай гранаты и продавай жизнь подороже.
Но у меня был другой план. Заранее приготовленный, хоть и не совсем выверенный, но… была не была!
И я ему последовал.
Час спустя в штабном доме Лангенау, в комнате баварца, скрипели по половицам щётки: бабы, работницы с кухни, отмывали кровь, остывающий труп снайпера уже снесли вниз. А в кабинете бесновался полковник.
– Как это понимать, майор? Баварский охотник убит. Убит прямо у нас под носом, в нашем собственном командном пункте! Снайпер стрелял из завалов, до которых рукой дотянуться можно. И вы его не нашли?.. Как, дьявол вас раздери⁈
Майор Эрих Шмидт стоял перед командиром по стойке смирно. Обветренное лицо его было серым, и даже перебитый когда‑то нос, казалось, выпрямился.
– Я сам не могу понять, герр оберст, как такое могло произойти, – глухо проговорил он. – Унтер‑офицер Краус всё рассчитал. Заверял, что промашки не будет. На случай промаха мы двумя группами взяли снайпера в клещи, но он…
Майор замолчал.
– Что – он? – Лангенау подался вперёд. – Ну, договаривайте, Шмидт. Договаривайте. Вы хотите сказать – испарился? Так⁈ Как подобное вообще возможно⁈
– Но, герр оберст… Недаром его называют Призраком Сталинграда.
– Я не верю ни в каких призраков!
Лангенау стукнул кулаком по столу – и тут же поморщился. Ударил слишком сильно, отбил ребро ладони, стрельнуло в локоть. Даже это сегодня выходило против него.
Под другой его ладонью лежал черновик донесения в корпус. Там Лангенау ручался, что русский снайпер будет уничтожен в ближайшие дни. Теперь эту бумагу оставалось только сжечь.
– Вы нашли позицию выстрела? – спросил он, помолчав.
– Так точно. Полуразрушенный сарай, шестьдесят метров от крыльца. Там лежала гильза. Одна. – Шмидт сглотнул. – Следы вели прочь, в направлении к Волге. Мы пошли по ним. У насыпи следы оборвались. Дальше стояло наше охранение, и солдаты готовы поклясться, что там никто не проходил.
– Готовы поклясться, – передразнил оберст. – Ещё бы. Клясться вы все мастера…
– Двое из группы, посланной к школе, погибли, – продолжал Шмидт. – Минная ловушка в здании. Там мы его тоже не нашли.
– Не нашли… – повторил Лангенау. – Удивительная фраза, Шмидт. В ваших докладах она звучит всё чаще.
Майор сжал челюсти, но смолчал.
Лангенау встал и медленно прошёлся вдоль стола. Сама эта неторопливость казалось страшной, будто у голодного хищника перед броском. Керосиновая лампа вытягивала тень полковника до самого потолка, и черная эта фигура ломалась на брезенте, которым было занавешено окно.