Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 120

Ночь я пережил, вжавшись в стылую землю, и к рассвету и спина, и ноги затекли, однако если шевелиться нельзя было и ночью, то уж при свете – подавно. Я разрешал себе разве что шевелить пальцами ног в сапогах, чтобы кровь совсем не застаивалась.

Час за часом я лежал среди обломков, замаскировавшись, и смотрел в бинокль. Смотрел и запоминал: кто, куда, в котором часу ходил. На первый взгляд бесполезное занятие, но ведь для снайпера нет мелочей.

Скоро из подвальной отдушины потянуло дымком, а следом духом мяса с овощами и эрзац‑кофе. Желудок отозвался тоскливым бурчанием. Я сунул за щёку кусок последнего сухаря, и велел себе о горячем больше не думать. Горячее у нас с тобой, Сотников, будет позже.

На втором этаже раздвинулась брезентовая занавеска, и в оконном проёме появился немецкий офицер. Я повёл биноклем и поймал блеснувшие погоны. Полковничьи, получается, что он самый главный здесь. Оберст Курт фон Лангенау собственной персоной. Сухопарый и прямой, будто палку проглотил. Узкое породистое лицо, виски тронуты сединой. Стоял и глядел поверх развалин, ну как фон‑барон на свои угодья. Ранняя пташка.

Отсюда я мог бы его легко снять. Прямо сейчас, одним нажатием на спуск. Оберст, командир здешней штурмовой группы – снайперу такая солидная цель редко выпадает, и палец мой, честно скажу, так и зудел. Перекрестие оптики само просилось ему на грудь. Одно легкое движение – и в хваленой шестой армии станет одним полковником меньше.

А у меня – одним шансом меньше. Выстрел по оберсту поднимет здесь такое, что Охотника мне уже не видать, а после ещё бы ноги унести. Нет уж. Сегодня я играю по‑крупному, и ставка у меня другая. А твой черёд, полковник, ещё придет, поверь мне! Обещаю. Если, конечно, выживу… а я обязательно выживу, чтобы увидеть Красное Знамя над Рейхстагом. И вот тут вдруг я сам себе поклялся: ради того, чтобы всадить пулю и стереть эту самодовольную ухмылку с лица, выжить стоит.

День уже занялся. Удачный день для доброй охоты, как говорила Багира Маугли! Доброй охоты маленький брат! Чертовски прав был старина Киплинг.

У дома шло обычное утреннее шевеление. Высыпало отделение солдат с карабинами и куда‑то направилось. Следом подтянулась горстка полицаев: бородачи в ватниках, один в старом советском пальто, у всех на левом рукаве белые повязки. Держались они особняком, но глаз не прятали, здесь они среди хозяев. Один прикрикнул на бабу с ведром. Та шарахнулась вбок, расплескала воду, и полицай довольно заржал. Ах ты ж гнида! Перекрестье само поползло в его сторону.

Я запретил себе. Нельзя. Только не сегодня.

Этих бешенных псов я пострелял бы с особым удовольствием, глазом бы не моргнул, но и тут пришлось давить свой охотничий азарт. Терпи, Призрак, терпи.

Подкатил кюбельваген, кто‑то непонятный сюда в нём приехал, потом этот кто‑то укатил. Сменились часовые, первый раз за ночь. Полковник в окне больше не показывался. И во всём этом движении у дома не было ни одной фигуры со снайперской винтовкой. Оно и понятно: если Охотник вышел на позицию, то вышел затемно, и проглядеть его я мог запросто. К тому же из дома имелись выходы и с тыла – это я помнил ещё по прошлой вылазке, когда Саян у чёрного хода угостил немцев гранатами.

И тут сердце ёкнуло: к дому шагал пацанёнок в огромном картузе. Часовые у входа даже головы не повернули – свой, давно примелькался. Здешний чистильщик сапог, наш Андрюшка. Пришёл наводить глянец господам офицерам, так они думают. А на деле – собирать для Федотова всё ценное, что только увидит и услышит.

Малец нырнул в дверь, и мне сделалось не по себе. Умом я понимал: он там на хорошем счету, ему ничего не грозит. А сердце чуть защемило, будто предчувствие там кусалось нехорошее. Зачем же ты так рано сегодня пришёл? Шёл бы нынче мимо…

Среди толчеи у дома снайпера, естественно, не отыщешь, и я перевёл взгляд дальше, туда, где начинался пологий склон и терялись разбитые улочки. Бараки, сарайчики, каменные постройки, половина в развалинах. Я изучал каждую тень, каждый черневший глубиной проём и спрашивал себя об одном: где залёг бы я сам?

Школа темнела за моим левым плечом. Я лежал на самой линии между нею и домом. Прошёл час. Второй. Третий.

Тело ждало, будто в камень обратилось, только сердце стучало и в висках давило. Нутром я чуял: сегодня баварец устроит засаду на меня. Не зря же в школе появились растяжки. Скоро солнце встанет под нужным углом, и моё зеркальце даст блик. И тогда настанет моя работа – ловить выстрел.

До поры я смотрел через бинокль: так поле обзора шире. А как подошёл час икс, убрал и его. Неизвестно, откуда грянет. Ловить придётся всего лишь вспышку или облачко пыли у дульного среза, а глазами обзор всегда лучше, чем через оптику. Ну и уши держать надобно востро: у снайпера уши всегда должны быть открыты. Сейчас это не хлопотно, а вот зимой, к слову, «уши» у шапки надо подворачивать кверху, хоть и морозно, и там подвязывать, чтоб нигде не метнулись тесёмки. Глухой снайпер – слабый снайпер. Почти что слепой.

Зеркальце своё я не видел и видеть не мог: шевелиться, оборачиваться за спину мне нельзя. Замаскировался я так, что меня и с трёх шагов было не разглядеть, но только в неподвижности. Одно только сомнение грызло меня всерьёз: небо. По нему тянулись редкие рваные облака, и каждое было мне словно личным врагом. Закроет такое солнце в нужный час – и грош цена моей стекляшке. Я поглядывал на них краем глаза и, кажется, впервые молился о ясной погоде. Пока что небо держалось.

И тут, как назло, к дому подкатил тентованный грузовик.

Из кузова посыпались солдаты – десятка два, никак не меньше. Пополнение, что ли, привезли? Оно самое: форма ещё не закопчённая, ранцы и вовсе будто только со склада. Фрицы бодро попрыгали на землю и построились в две шеренги. Ветер потянул от них табачным дымком и чем‑то почти забытым – мылом, что ли, с отдушкой. Кто‑то хохотнул в строю. Из дома вышел немолодой майор с обветренным лицом, зашагал вдоль шеренг, одним взглядом погасил смешки, пересчитал, что‑то коротко сказал. По всему видать – правая рука Лангенау, хозяйничает здесь уверенно.

Слишком много вас, гады. И рядом совсем.

Чёрт возьми!.. Как же вы некстати!..

Я продолжал искать лёжку противника – прощупывал пространство лихорадочно, метр за метром. И не находил. Будто и нет Охотника тут. Пока он себя не выдаст, не найду. А выдаст ли…

И тут я поймал себя на подлой мыслишке: захотелось вдруг, чтобы он сегодня не стрелял вовсе. Ясное дело, откуда это взялось: вон сколько нечисти набежало, и вся – под самым боком. Стоит мне себя выдать хоть выстрелом, а хоть и движением, все они толпой кинутся на меня. По краю лезвия хожу. По известной снайперской науке мне полагалось тихо сдать назад и сменить позицию на дальнюю, безопасную. Но ситуация уже давно такова, что ни в какие рамки учебников не лезет. Нестандартная, так её и так. А правила для того и нужны, чтобы, изучив, уметь их вовремя и с умом нарушать. Страх во мне, конечно, тоже сидел, врать не буду. Только страх снайперу тоже инструмент: если держишь в узде – перерастает в осторожность, только отпустишь – вмиг сожрёт. Я и держал, не впервой уже.

Солнце тем временем перевалило макушку неба и покатилось на немецкую сторону. Тени тронулись, сместились. Срок подходил. Скоро прыгнет мой «солнечный зайчик»…

И тут я заметил.

В одном из окон второго этажа, за брезентовой занавеской, кто‑то наблюдал за школой. Я медленно, по сантиметру, подтянул бинокль. Навёл туда. Ни черта не видно: щель небольшая, за брезентом стояла темень.

Эй, Охотник! Неужели из дома работать будешь? Из дома – в дом. Лоб в лоб. Ты там? Или это кто‑то другой пялится?

Минуты потянулись, словно резиновые. Но теперь мне видно, что за брезентом кто‑то был. Или я хотел, чтобы так было? Пока не понял до конца.

Но чем дольше я наблюдал, тем больше уверенность моя росла. А ведь мы с тобой одинаково думали, баварец. Оба сломали шаблон: я залёг у тебя под самым носом, а ты засел в собственном логове. Там, где противник искать не станет. Потому и сошлись – лоб в лоб.