Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 119

Нет, никакой нормальный снайпер сюда не ляжет.

А я лягу.

Лёжку я оборудовал в полуразрушенном сарае, в ближнем углу, среди обломанных жердей и прелой соломы. Сарай этот немцы обходили стороной, и было отчего: из‑под завала тянуло тухлой падалью – где‑то там внутри догнивала убитая лошадь. Прикрытие в самый раз, слава богу, на холоде мух уже не было. Выстрел у меня всё равно будет один. А потом – сматываться, и очень быстро. Если повезет, то уйду.

Пути отхода я проверил загодя, каждый прошёл по два раза. А в одном месте, где давним разрывом нанесло мягкой земли, поработал отдельно: походил, натоптав заметную стёжку. Следы вдавил как следует, носками в сторону Волги, прочь от моего лежбища. Пускай почитают, грамотные: был тут стрелок, да ушёл в сторону реки.

Я вернулся на позицию и закутался в маскировочную накидку с головой. Ещё раз проверил «Светку». Рядом, под правую руку, положил парабеллум, на всякий случай.

Спать не хотелось совершенно, хотя время давно перевалило за середину ночи. Так уж устроен стрелок: когда впереди большая охота, кровь будоражат азарт и предвкушение схватки. Смертельной схватки с опаснейшим хищником этих развалин. Развалин, которые не могут забыть и никогда не забудут, что были большим и красивым городом.

Я сделаю всё, чтобы убить баварца, и после самому выжить. А если выжить не суждено, всё равно сделаю выстрел, пусть ценой и окажется собственная жизнь.

Я готов её положить, чтобы не дать немцу спокойно разгуливать здесь, чтобы однажды закрылась крышка котла, а потом – восстал из руин, снова вырос красавец‑город у могучей реки.

А пока я лежал и смотрел на тёмный дом, память сама, без спросу, принялась перебирать лица.

Вспомнился Ванька Морячок. Перед этим моим выходом он отвёл меня в сторонку и заговорил серьёзно, без обычных своих прибауток:

– Ты, Скрипач, мне теперь навсегда друг. Я ж, когда первый раз с тобой в теплушке столкнулся, что подумал? Интеллигентишка вшивый, думаю, музыкант. Я тогда честно сказал: вашего брата не переношу. Оно и понятно: против учёных людей я, допустим, ничего не имею, но обидно же – одни чистенькие, в костюмчиках, по ресторанам ужинают, а рабочий люд на смене за станком серый хлеб с луком трескают. А ты не такой оказался. Ты – друг. И как другу я дарю тебе самое ценное, что у меня есть… Бабкин заговор.

Я тогда, помню, хохотнул. Морячок аж насупился:

– Не смейся, Скрипач! Чего ты ржёшь, как конь ярмарочный? Я тебе серьёзно говорю. Я его на себе носил, а теперь на тебя перекладываю. Слова сказаны, печать поставлена. Тебе он нужнее: у тебя задание опаснее. Я‑то что? Постою в карауле с автоматом. А ты немецкого зверя выслеживаешь.

Смешной он, Ванька. И дорогой до невозможности. В колдовские заговоры я отродясь не верил – не та у меня биография, чтобы в подобное верить. А вот лежу сейчас под накидкой, вспоминаю его серьёзное лицо, и будто теплее становится. Работает, выходит, заговор. По‑своему, но работает.

Вспомнил и Саяна. Как стоял передо мной сухонький хакас с трубкой в зубах и глядел исподлобья:

– Саян должен с тобой идти, Алексей. На крупного зверя в одиночку не ходят.

Я тогда отговорился: у одного, мол, оно тише выходит, и план у меня на одного, а тебе, брат, задание тоже есть важное, из дома будешь наблюдать. Саян кивнул и спорить не стал – он вообще не спорит, он умеет молчать так, что молчание это горше всякого спора.

А ведь до конца правды я ему не сказал. Правда была простая: если я проиграю эту дуэль, то погибну один. Только один. Никого за собой не утяну, никого не подведу под пулю. Некому будет поставить мне в укор чужую жизнь. И главное – я сам никого себе в укор не поставлю. С этим и воевать легче.

Потом вспомнил главстаршину и его подчиненного Гришку с трофейной СВТ, с тремя зарубками на прикладе. Как он после стрельб чистил её, сопя от усердия. Мой первый снайпер‑ученик здесь. Растёт, наверное, стрелок.

Вспомнил Таню. Ясное лицо, добрые глаза. Она ведь каждому готова прийти на помощь. Как она Рудольфа защищала! Вспомнил Нюрку. Как она там сейчас, под кручей, у переправы? Ночами с правого берега на левый возят раненых, и всё это под бомбёжками. Перевелась бы в тыловой госпиталь, дурёха отчаянная. Да разве её убедишь…

Вспомнил Михал Андреича Потапова. Бойцы говорили: на излечении, в госпитале он, где‑то за Волгой. Ванька по этому поводу высказывался уверенно:

– Попомните моё слово: выздоровеет командир – и вернётся к нам взводным.

– А Зелёнку тогда куда? – чесал в затылке Кузьма.

– Куда‑куда… На повышение пойдёт. Видал, какой деятельный стал. И почти уж не вздрагивает, если немцы палить начинают.

Мы тогда посмеялись. А ведь и правда: Прохоров у нас на глазах в настоящего боевого командира превращается. Кто бы мог подумать…

Вспомнил Коровина. Да ведь о чём ни подумай, всё к нему приходит, так и слышишь, как по каждому поводу Степаныч вечно вздыхает и ворчит: и патронов мало, и зима близко, и фриц‑то неспроста притих. Мы поначалу держали его за пессимиста, а потом поняли: просто человек такой, за всех душой болеет. Даже за итальянца нашего переживает, за Пьетро, которого сам же окрестил Петрухой. «Петруха‑то наш отощал вовсе» – ворчит и подкладывает ему каши в котелок. А тот будто платит за гостеприимство своими рассказами и напевами.

И Славка почему‑то вспомнился, Элин малец. Как таращился на меня спросонья и как сказал матери, увидав за столом чужого дядьку: «А это что за дядя? Он тоже немец?».

«Наш», – ответила Эля. Твёрдо и тепло.

Здесь и сейчас это совершенно особенное слово. Много ли я слов слышал в своей жизни дороже этого?

Отчего‑то нынче вспомнились все разом – все, с кем свела меня судьба в этом времени, новом для меня и уже родном. Словно я готовился поставить какую‑то точку.

Почему – понятно. Я ведь знал: даже если сниму баварца, выстрел под самым штабом меня выдаст. Обложат и погонят, как дичь. Но… нет уж. Я поборюсь. Просто так, за здорово живёшь, я им не дамся.

Но знаю, если судьба предложит размен, мою жизнь на жизнь баварского охотника, – я такой размен приму, не торгуясь.

Вот только Андрюшке я медаль обещал. После победы, из своих рук. А слово надо держать, значит, помирать мне сегодня никак нельзя.

И как же хочется вернуться в дом Потапова. Услышать в свой адрес Ванькины шуточки и Степанычево ворчание. Увидеть Танюшу и обнять. Да что там – обнять… Поцеловать по‑настоящему… И Нюрку поцеловать. Крепко.

Двое их у меня в сердце, и врать себе не стану: я пока не выбрал. Обе мне дороги, каждая по‑своему. А настоящей любви я, видно, ещё и не знал – война всё отложила на потом. Дожить бы теперь до этого «потом».

Хорошие они, девчонки. Хорошие.

Я улыбнулся в темноте – и тут же стёр улыбку. Тепло – оно для дома, а здесь у меня охота. И у меня, и на меня… Небо над развалинами понемногу серело, и я прошил его зорким взглядом.

Начинался новый день. Мой или его – вот это мы и поглядим.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА

Снайпер. Призрак Сталинграда — 3

Глава 1

С рассветом к дому Лангенау потянулись женщины из местных – немецкая обслуга. Когда я наблюдал за этим местом прежде, помнится, они кашеварили прямо на улице: под длинным навесом было развёрнуто что‑то вроде полевой кухни. Теперь похолодало, и снаружи остались одни печи да закопчённые котлы, а саму кухню, видать, перевели вниз, в подвал: бабы в тёмных платках, с вёдрами и корзинами, одна за другой спускались по узкой лестнице куда‑то под дом. Караульные поглядывали на них сонно и лениво, очевидно, уже давно каждую знали в лицо.

Почти всю ночь напролёт где‑то у Волги беспокойно ворочалась громадным чудищем канонада, над передовой всплывали и гасли осветительные ракеты, а здесь, в немецком тылу, стояла нехорошая тишина. К рассвету притихла и канонада, будто сама война взяла передышку.