Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 116
Элеонора тем временем взяла пустое ведро, сняла с вешалки пальтишко.
– Пойду за водой.
Я приподнялся было и сел обратно. Нет, нельзя.
– Осторожней там, – только и смог я сказать.
Элеонора усмехнулась краем рта:
– Привычные уже…
Водоразборная колонка стояла на углу, возле бывшего сквера. Это была старая чугунная тумба, вкопанная в землю, с длинным рычагом: нажимаешь на него руками, тогда она сперва хрипит, плюётся ржавчиной и уж после нехотя даёт воду. На всю округу такая уцелела лишь одна.
Народу возле неё толпилось порядочно. Сгорбленные тётки в платках стояли с вёдрами, судачили о своём, а кто‑то даже негромко смеялся. Люди притерпелись ко всему: и к бомбёжкам, и к немцу на улицах, а раз притерпелись, то и смех нет‑нет да прорывался, потому что совсем без смеха человек долго жить не может.
Элеонора ещё заранее запахнула пальто потуже, подняла воротник и надвинула платок на самые брови, да только это ей не помогло.
– Гляди‑ка, кто пожаловал.
Рябая баба в большом ватнике не по росту подбоченилась и оглядела её с головы до ног.
– Так это ж Элька, – подхватила костлявая, с обветренным лицом.
– Шалава, – прошипела старуха в чёрном платке.
– Шлюха немецкая! – краснолицая молодуха плюнула пришедшей под ноги.
– Чего встала? Чего вылупилась?
– Я не стану отвечать на оскорбления, – Элеонора сжала губы. – Я пришла за водой, и…
– На Волгу иди набирай! – крикнула рябая. – Тебя‑то немцы пропустят.
– Так зато её наши не пропустят! – захохотала молодуха.
– Гляньте на неё, вода ей понадобилась! Пущай фрицы тебе воду таскают.
– А ей колонка без надобности, – крикнула молодуха. – У ней своя водокачка есть, немецкая. Качают и качают, качают и качают!
Бабы зашлись недобрым хохотом. Элеонора молчала, опустив голову, и старалась ни на кого не смотреть.
Но тишины так и не установилось, а потом кто‑то толкнул её в плечо.
– Проваливай отсюда!
Толкнула одна, толкнула другая. Элеонора не устояла и упала на колени, ведро откатилось, загремело по земле. В грудь ей прилетел камешек, небольшой, но ожгло чувствительно. Ударил несильно, будто бросившая сама испугалась того, что сделала, и силилась замах остановить. Но бабья истерия все росла и росла.
Тут вдруг кто‑то стукнул палкой по пустому ведру. Загремело, и бабы разом заозирались.
– Да вы что, озверели⁈
К колонке, припадая на палку, ковылял старик.
– У неё же дитё малое! Дитё!
– А ты, старый, что? Заступничек выискался. – Бабы накинулись на него всей сворой. – Тебе‑то что за печаль? Твой, что ли, ребёночек?
– Может, ты к ней тоже в очереди стоишь, дед? Ха‑ха!
Досталось и деду: его затолкали, отпихнули от колонки, и он отступил, махнув рукой.
А Элеоноре подняться не давали. Только встанет, кто‑нибудь непременно снова пихнёт.
– Хальт! (Стой!) – раздалось за спинами, и следом хлопнул выстрел в воздух.
Бабы будто окаменели.
В горячке они и не приметили, как подошёл немецкий офицер с двумя солдатами. Шинель на нём сидела справно, и весь он смотрелся слишком чистеньким и свежим, будто только вчера прибыл из тыла – или же был помешан на чистоте. Офицер повёл рукой, и бабы, подхватывая вёдра, кинулись врассыпную. Только на отходе прошипели так, чтоб слышала она одна:
– Ничего. Мы тебя ещё у колоночки‑то встретим!..
Немец, немолодой, но подтянутый, подошёл, наклонился к осевшей и упиравшейся руками в землю Элеоноре и протянул руку.
Та помедлила и приняла её. Ладонь саднила там, где вчера она сама распорола себе кожу ножницами. Вчера этой рукой она спасла русского снайпера, а нынче её держал немец. Новый, другой.
– Фрау Элеонора, – проговорил он по‑немецки. – Майор Карл Шульц был моим товарищем. Вы ведь были с ним… хорошо знакомы, не так ли?
Немецкий Элеонора знала ещё со школы, а при Карле и вовсе наловчилась.
– Да. – Она отряхнула колени. – Он погиб… накануне.
– Я знаю. – Офицер чуть склонил голову. – Разрешите представиться, Гельмут Бреннер.
И тут её царапнула догадка: он ведь назвал её по имени сразу, не спросив и не сверившись, а стало быть, знал, к кому подходит. Уж не шёл ли сюда нарочно?
За ней.
– Опасно нынче ходить такой красивой женщине одной, – не спеша проговорил Бреннер.
Она молчала лишь секунду. Потом что‑то изменилось в её взгляде, и она, тоже не торопясь, произнесла в ответ:
– А у меня разве есть выбор?
– Такой женщине нужна защита. – Он посмотрел на неё долгим, значительным взглядом. – Сегодня вечером я зайду. Нам надо поговорить о вашем положении. Да вы не напрягайтесь так, я зайду, как это у вас называется? На чай… и, разумеется, не с пустыми руками.
– Как вам будет угодно, господин офицер.
Эля улыбнулась той улыбкой, которой выучилась ещё при Карле: губы двигались, обнажая жемчужинки зубов, а глаза оставались пустыми.
Бреннер приложил два пальца к фуражке и пошёл прочь, а солдаты двинулись за ним.
Элеонора подняла ведро, подставила под жёлоб и налегла на рычаг, и вода пошла сперва ржавой струёй, потом прозрачной. Очистилась.
Что ж, что бы там ни говорил вчера тот красноармеец Алексей, она оставалась при своём. Каждый сейчас выживает как умеет.
Вернулась Элеонора с полным ведром, и я сразу приметил грязь на её коленях, пальто и ободранную ладонь.
– Упала?
– Поскользнулась.
Соврала она, даже не моргнув, так же, как врала немцам. Но я понял, что что‑то не так.
Славка кинулся к матери и обнял, словно успел соскучиться. Элеонора взъерошила ему макушку и понесла ведро на кухню. И не было ни в этом жесте, ни в том, как она взялась за ручку, ничего такого – а всё‑таки казалось, эта женщина только что отдала что‑то очень дорогое, просто чтобы вернуться сюда. И ещё с минуту я сидел и думал о том, сколько же стоит в этом городе всего одно ведро воды.
– Вечером у меня будут гости, – обронила она, не оборачиваясь, как бы между прочим. – Извини… так получилось.
Вечером Прохоров собрал взвод на занятие по политической подготовке. Бойцы сходились в большой зал, кряхтя и переговариваясь вполголоса. Зал этот, просторный, с закопчёнными сводами, служил дому разом и столовой, и спальней, и клубом, тут же и коротали время между обороной и караулами. Сюда и стянулись, рассаживаясь кружком на ящиках да досках, положенных на стопки кирпичей.
Фрицы в последние дни как‑то попритихли. Открытых попыток взять дом больше не делали. Только раз, ночью, попробовали подобраться, видно, хотели закидать гранатами, да подорвались на минах – сапёры даром хлеб не ели – и откатились, оставив на подступах исковерканные тела двоих. Коровин, хозяйственная душа, предлагал запросить у командования колючей проволоки и натянуть кое‑где, чтоб совсем стало туго подбираться, но с колючкой пришлось пока повременить: полоса перед домом простреливалась хорошо даже ночью, а при осветительных ракетах и подавно. Пока повесишь, большой риск потерять людей.
– Ну чего, товарищ командир, опять про международное положение? – заёрзал Ванька, устраиваясь поудобнее. – Так мы его и без газет знаем. Немец, вон там, в городе, мы тута в доме, остальное нам пока что побоку.
– Отставить, Семибородов. – Прохоров вытащил из планшета газету, сложенную вчетверо, и бережно развернул. – Сегодня разговор особый.
Это была «Красная звезда» от десятого октября 42‑го, совсем свежая. Прохоров разгладил её на колене.
– Указ Президиума Верховного Совета СССР, товарищи. Слушайте все.
И стал читать громко, с расстановкой, после каждого абзаца поднимая глаза на бойцов. Читал про то, что комиссары были нужны в Гражданскую, когда командирам из старых военных специалистов ещё не было полной веры. Про то, что нынешняя война закалила командные кадры и выдвинула целый слой новых командиров, испытанных в боях. И что посему – тут Прохоров чуть возвысил голос – «полностью отпала почва для существования системы военных комиссаров».