Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 115

Андрюшка, вскочив, кинулся обнимать разведчика.

– Дядя Лёша!.. – Пацан уткнулся ему куда‑то под руку. – Я знал, что ты на подмогу придёшь. Я знал!

– Тише, тише. – Федотов придержал его за плечо. – Не голоси. Всё уже.

Марфа, тяжело держась за печку, всё же поднялась.

– Спасибо тебе, Алексей, – выговорила она. – Только что теперь делать, ума не приложу. Ведь потеряют своего слугу в комендатуре…

– Похоронить его надо, – глухо проговорил разведчик. – Живой он нам всем могилу выроет.

– Так он же… дышит ещё…

– Недолго ему и дышать, – отрезал Федотов. – Спрятать только эту падаль надо так, чтоб вовек не сыскали.

– Есть место, – Марфа утёрла слёзы. – Через двор, за соседями сгоревший дом Караваевых. Погреб у них был добрый, глубокий, уцелел, поди. Только его головёшками да битым кирпичом завалило, копать придётся.

– Найдётся кому копать, – Федотов поднял с пола карабин, оттянул затвор, проверил патроны, а после пнул бесчувственное тело. – Эй, жених, подъём. Свадьбу проспишь.

Полицай застонал, зашевелился, стал приподниматься, поводя головой, словно с перепоя. Федотов навёл на него ствол.

– Не вздумай дурить, морда предательская. Вставай.

– Ты… ты кто? – прохрипел Савелий, хватаясь за темя.

– Шафер твой, – усмехнулся Федотов. – Несостоявшийся. Поднимайся. Дело нам с тобой предстоит важное. Не свадьба будет, а похороны…

Ночь в этой части города стояла беспокойная, тревожимая дальними разрывами с передовой.

Скрежетала лопата, вгрызаясь в перемешанную с головёшками землю. Савелий Евграфович минута за минутой отрывал вход в засыпанный погреб. Федотов сидел напротив, на обломке стены, держа карабин на коленях, стволом на полицая.

– Слышь, служивый, – дрожащим голосом заговорил полицай, а твёрдости в нём не осталось ни на грош. – Ты чего задумал‑то? Чего мы тут роем? Убрал бы ты ружжо. Я ж безобидный. Я тебе сгожусь, я с немцами сговорюсь. И тебя пристрою, будешь служить, как я. Паёк дадут, должность при комендатуре. Ну чего ты? Я ж как лучше.

– Копай, – процедил Федотов.

А сам едва держал себя в руках, чтоб не всадить в предателя пулю прямо здесь. Рано. Да и выстрел на весь квартал слышно будет.

– Кто знал, что ты к Марфе пошёл? – спросил он.

– Да никто, вот те крест! – Савелий закивал. – Я для храбрости стакан принял самогонки, да и двинул тайком. Никто не видал, никто не ведал.

Стало быть, никто. Хорошо.

– Копай.

– Да чего копать‑то? Клад, что ли, ищем? – полицай попробовал усмехнуться, свести на шутку, но смех вышел жалкий, дохлый. Нутром он уже чуял, что роет себе могилу.

Лопата звякнула о доски. Звук вышел гулкий, как о крышку гроба.

– Расчищай, – Федотов повёл стволом. – Там, где стукнуло.

Савелий подчинился. По лбу его, несмотря на ночной холод, катился пот. Он отгрёб землю, поддел, приподнял тяжёлую створку погреба.

– Ну вот. Открыл. Что ли, всё? Свободен я?

– Спускайся.

И Савелий даже приободрился. Раз спускаться велят, а не тут же кончают, стало быть, красноармеец убивать его не станет. Запрёт в погребе, и дело с концом. А там Савелий Евграфович отсидится, покричит, его и найдут. А как найдут – он всё и обскажет. И Марфе припомнит, что та краснопузого раненого у себя прятала. Теперь ей не отвертеться, теперь она у него на крючке. Всё складывалось не так уж и плохо, наверное… Главное – живой. Живой ведь.

– Чего застыл? Спускайся, – повторил Федотов.

– Ты не стреляй, служивый, не стреляй, – заискивающе бормотал полицай, нащупывая ногой перекладину приставной лестницы. – Я тихонько спущусь, а ты крышечку прикрой, привали чем да ступай себе. А утром меня найдут, а тебя уж и след простыл. Так и поступим. А?

– Почти, – обронил Федотов.

– Чего?

Больше ничего сказать Савелий не успел. Он стоял уже на лестнице, по пояс в погребе, когда получил прикладом в грудь. Твёрдый железный затыльник немецкого карабина вышиб из него воздух. Савелий захлебнулся, сорвался и кубарем полетел вниз, в темноту.

Снизу донёсся слабый стон:

– Что ж ты так, сукин сын? Я ж тебе в отцы гожусь…

– А земля тебе пухом, отец, – Федотов отложил карабин и взялся за дело.

Он сбрасывал в яму битый кирпич. Заваливая лаз, глуша звук, запирая полицая в его норе навсегда. Снизу ещё сипело, скреблось, потом стихло и это. После нескольких брошенных кирпичей полицай замолк навсегда.

Разведчик закрыл крышку и, собравшись с силами, забросал ее головешками. Впервые в жизни он хоронил человека живым. И поймал себя на мысли, что не было в душе при этом никакой жалости… ни на волосок.

Глава 21

Переночевать я остался у Элеоноры, в скрытой каморке за филёнкой шкафа: хозяйка дала мне ватный матрас, из которого я устроил себе лежанку и, после ночной беготни по немецким тылам, наконец, отоспался и пришёл в себя. Нога к утру хоть и всё ещё ныла, но не распухла и горячей на ощупь не казалась, а значит, воспаления каким‑то чудом избежал. Всё это было неудобно, но терпимо, так что уходить я решил следующей ночью, а день предстояло скоротать тут, в чужой квартире.

Утром в стенку шкафа осторожно постучали.

– Алексей. Иди завтракать, – раздался голос хозяйки.

Я выбрался из своего душного укрытия и первым делом глянул на входную дверь.

– Заперта?

– Конечно. Она теперь всегда заперта. – Элеонора вытирала руки полотенцем. – Веришь, до войны я её и не запирала вовсе. А нынче сразу на замок, да ещё и крючок накидываю.

Я умылся над тазом, освежился.

– Садись завтракать, – позвала хозяйка.

Надо же, завтракать… я даже задумался. Слово‑то какое домашнее. И хотя вчера мы крепко сцепились, сегодня я решил этим с Элеонорой поделиться.

– Завтрак, – усмехнулся я. – Хорошее слово, домом повеяло. Давненько его не слыхал, у нас сейчас так не говорят.

– А как у вас говорят?

– «Кашу принесли», – пожал я плечами. – Оно ведь не по часам выходит. Раз в день, а если очень повезет, так и два. А то и вовсе ночью, в темноте, чтоб разносчика не скосило шальной очередью или миной не накрыло.

Из комнаты вышел заспанный Славка, потирая кулаком глаз.

– Мам. А этот дядя теперь с нами жить будет?

– Что ты, нет, – всплеснула руками Элеонора, заметно смутившись.

– Жалко, – искренне вздохнул пацан.

Его мать вскинула темную тонкую бровь.

– Это еще почему?

– Ну, он же наш, ты сама говорила.

И мне вдруг показалось, что мальчишка сказал так не только потому, что я – советский воин.

– Не болтай‑ка лишнего. – Женщина нахмурилась, чуть смутившись. – Мой руки и марш за стол.

Она положила сыну каши первому, с верхом и погуще, не поскупилась и мне, а себе наскребла по донышку самую малость и села с краю. Потом достала немецкую плитку шоколада, отломила один квадратик, сунула Славке, а остальное завернула и убрала в буфет, про запас.

Я поглядел на её руки, красные и обветренные, с потрескавшейся кожей. Ни под каким шёлком такие руки не спрячешь. Поглядел и на Славкину рубашонку, латаную‑перелатанную, зашитую мелким аккуратным стежком.

Вчера я видел шёлк да шоколад, а нынче увидел стойкую женщину, мать, на всё готовую ради малолетнего сына.

Сам же я пока что ел да потихоньку глазел по сторонам. На тумбочке у Эли стоял патефон, у стены громоздился диван с валиками, а в углу молчал радиоприёмник. Молчал он по понятной причине: электричества в доме давно не было, а приемник был. Странно, почему она его не сдала в самом начале войны, как было приказано, но сейчас это вообще не важно. Но кабы не заколоченные да занавешенные окна, я бы решил, что кругом мирная жизнь.

А ведь я в этом времени мирной жизни и не застал. Свалился сразу в самое пекло, и с той поры – окоп, землянка, битый кирпич да враги. И вот сижу на табурете, на кухне, ем кашу с тушёнкой, рядом мальчонка болтает ногами, ложкой звякает. Ощущение ни с чем не сравнимое. На первый взгляд – все как раньше… Будто и нет рядом никакой войны.