Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 117

– Постановляется, – он повёл пальцем по строчкам, – единоначалие в армии отныне полное. Комиссаров и политруков как институт упраздняют, а взамен вводят заместителей командиров по политической части. И звания политработникам дадут общие, командирские.

Он опустил газету. В зале завозились, закашляли, заскрипели ящиками.

– Это как же понимать, товарищ командир? – первым, ясное дело, встрял Ванька. – Выходит, политруки нам теперь больше не указ?

– Ещё как указ, Семибородов, – проворчал Прохоров. – Ты их не списывай раньше времени. Политработники в армии остаются, только называться будут по‑новому да подчиняться командиру, а не как раньше, наравне с ним были. И вот что я вам скажу: ругать их я тут никому не дам. Они все товарищи честные, идейные. Где труднее всего, туда и шли. Легкого пути себе не искали. Тут другое сейчас уяснить нужно: раньше в части было два начальника, командир да комиссар, и у каждого свой спрос. А теперь единоначалие, командир всему голова. И за бой, и за обеспечение, и за всякую нужду, что бойцу потребно – с одного командира полный спрос.

– Вот это по‑хозяйски, – степенно кивнул Коровин. – У семи нянек, известно, дитя без глазу. Одна голова нашему хозяйству надобна. Это верно решили.

– А ежели командир ну… того… не особо… – подал голос кто‑то из тёмного угла.

– Так и говори, что дурак! – встрял Ванька.

– А на дурака теперь и управа проще, – усмехнулся Прохоров. – Раньше он за чужую спину мог спрятаться: решали ведь, мол, вдвоём, с меня только половина спроса. А теперь выходит, что всё его. И победа его, и провал его. Понял, боец?

Кажется, сам Прохоров, пока читал указ и отвечал на эти нехитрые, но точные вопросы, тоже успел что‑то для себя обдумать. Во всяком случае, теперь голос его звучал иначе, как будто там, внутри, кто‑то невидимым инструментом настроил дребезжащие раньше струны.

– Оно так честнее, – покивал Семибородов, не замечая в Прохорове‑Зеленке ничего особенного.

– Все правильно, – крякнул Кузьма. – Кто в бой ведёт, тот пускай и отвечает.

Бойцы загудели одобрительно, и Прохоров, послушав этот гул, понял: указ в гарнизоне приняли. Приняли сердцем, без всякой агитации, потому что окопная правда с ним совпадала.

Он сложил газету и на минуту задумался, глядя поверх голов.

Отец. Отец‑то его отныне из полковых комиссаров будет полковником и переквалифицируется в заместители командира по политической части – вот как это теперь называется. «Замполит, – сложилось у Прохорова словцо само собой. – Ну и название. Замполит, что твой Айболит». И он горько усмехнулся про себя.

А ведь отец у него молодец. Дальновидный человек. Выходит, знал, что готовится такой указ, на его‑то должности да не знать, и загодя подсуетился: успел перевести сына из политработников в строевые. «Ведал, значит, куда ветер дует, – подумал Прохоров и обвёл глазами закопчённый зал, амбразуры, бойцов на лавках. – Хотя чему тут радоваться? Вытащил меня из политотдельской колеи… и определил под самые пули. Тут в тысячу раз опаснее, чем в любом политотделе за столом».

Он с грустью вспомнил, как заканчивал командное училище, как попал в распоряжение политотдела армии, как получил теплую должность комсорга полка при штабе. И вот теперь он – командир взвода. Всего лишь командир взвода.

Но Прохоров тут же поднял подбородок. Не простого взвода! Его взвод держал сам дом Потапова, дом, о который уже какую неделю ломала зубы немецкая пехота, из‑за которого, может, ночей не спали многие герры‑офицеры. И Прохорова, неожиданно взяла несказанная гордость.

К нему неслышно, по своему обыкновению, подошёл Саян.

– Товарищ командир. Алексея давно уж нет, – проговорил хакас.

Прохоров нахмурился.

– Знаю, что нет.

Он пока не понял, что имел в виду боец.

– Искать пойду.

– Ты у нас кто – боец или искатель? – Прохоров так и вперился в него взглядом.

Саян глядел в ответ спокойно, не мигая, и молчал, но глазки‑щелки не отвел. И под этим взглядом Прохоров сам же всё и понял. Прав хакас. Сотников ушёл за линию по важному заданию, и коли его нет столько времени, возможно, стряслось неладное.

– Ладно, – махнул он рукой. – Ты же у нас снайпер, хоть и без оптического прицела. Вольный, так сказать, стрелок. Разрешаю выход на вражескую территорию. Найди Сотникова. – Он помолчал и добавил тише: – Надеюсь, он жив.

И сам себе удивился. Никогда бы не подумал, что скажет про того самого Сотникова, строптивого, слишком уж независимого для армейских порядков, такое, да ещё таким голосом. Но личную неприязнь теперь полагалось откинуть и мыслить категориями гарнизона: он командир, и боеспособность личного состава зависит от его управления. Это Прохоров усвоил ещё в училище, по учебникам. Нынче учебники становились жизнью. И хорошо, если не кровью и смертью. Времена‑то уже другие, поменялись, а учебники – нет.

– Спасибо, товарищ командир, – не совсем, казалось бы, складно кивнул Саян. – Как совсем стемнеет, пойду.

Он ушёл собираться, а Прохоров ещё постоял у бойницы, глядя в сторону немецких кварталов, где густела вечерняя темень. Где‑то там пропадал его самый лучший и самый непокорный боец.

«Найдись, Сотников, – подумал Прохоров. – Без тебя дом ослепнет».

Глава 22

Охотник больше через овраг не пойдёт.

Теперь я знал это наверняка: он понял, что маршрут движения его я вычислил и караулил на ней. Догадаться было немудрено. На той тропе моя пуля сняла ночного ходока с карабином – майора Карла Шульца, штабного, что нарочно маскировался под рядовой состав, прикрывая свои любовные похождения. Если бы не карабин на его плече, я бы не выстрелил. Уберёгся, называется.

Размен вышел так себе: штабной майор – против раскрытой тропы, снявшегося с места врага и дырки в моей собственной ноге. Дырку эту оставил мне на память сам Охотник, в этом я нисколько не сомневался. Личный счёт между нами он открыл первым. Ничего… долг платежом красен.

Я набрался сил, за день отдохнул, даже поел досыта. Кто бы сказал мне раньше, что прятать Призрака Сталинграда станет любовница убитого мною же немца! Судьба – та ещё шутница. Нога хорошо отреагировала на стерильные перевязки, у Эли нашлась сносная аптечка. Значит, всё заживет, беспокоиться не о чем, задерживаться ни к чему. Оставалось дождаться темноты и уходить.

Поторопиться стоило ещё и потому, что Эля обмолвилась: вечером к ней наведается гость. Новый фашистский покровитель, стало быть, объявился взамен убитого. Сказала мне прямо, не юлила, но при этом внутри у нее явно сидело что‑то тоскливо‑мучительное. Как ни старалась она выглядеть беспечной, даже шутила, но я видел, что жизнь во лжи ей совсем не по нутру. И немец новый красавице, уверен, противен до тошноты, однако…. Признаться, в душе я хотел и с ним сойтись в схватке. Дождаться в тёмном коридоре и отправить следом за Карлом. Рискованно, конечно, и безрассудно. И потому желание это, хотя и достаточно горячее, чтоб воплотиться в жизнь, я придушил. Убей я гостя здесь, и назавтра Элю со Славкой как пить дать прижмут, а в худшем варианте в расход пустят, тут уж никакие ножницы и фокус с порезанной ладошкой её не выручат.

Мой главный выстрел ждал меня в другом месте. А немец‑гость… Судьба распорядилась сама: до моего ухода он сюда не поспел. Разминулись. Может, и к лучшему. Для него – уж точно.

Прощание вышло коротким. Славка спал, Эля стояла у двери, кутаясь в свою шаль.

– Пусть тебе повезет, Алексей.

– Спасибо тебе за всё. Береги Славку.

– Живой останься, а мы уж как‑нибудь, – тихо сказала она. – А про то, что город отдали врагу… это же я в сердцах, со злости. На себя злюсь, понимаешь? Но по‑другому не смогу. Не стану смотреть, как Славка в тощего котенка превращается.

Я кивнул и шагнул в темноту.

По ночному городу я ходить уже наловчился, что бродячий кот, да и многие места сталинградские теперь знал, определял без карты.