Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 114

– Кого там нелёгкая на ночь глядя принесла? – проворчала она в дверь, напуская недовольство.

Мол, только потому к двери и не торопится

– Свои, – отозвался знакомый скрипучий голос. – Это я, Савелий Евграфович. Отопри, Марфуша, разговор у меня к тебе.

– Какие на ночь разговоры, Савелий? Ступай, откель пришёл.

– Отвори подобру, – пробубнил гость. – Или мне с подмогой воротиться?

Андрюшка юркнул на печку и спрятался. Марфа дрожащей рукой скинула крючок, приоткрыла дверь на ладонь, самого гостя на порог не пуская.

– Чего надо?

За дверью, комкая в руках картуз, стоял мужик. Борода с проседью, плешь поблескивает на макушке, лицо в глубоких морщинах, годов даже и на вид – далеко за пятьдесят. Поверх засаленного пиджака – старое пальто с потёртым каракулевым воротником, побитым молью, а на плече немецкий карабин.

И на рукаве белела повязка полицая.

– Я это… не по работе, – пробубнил он. От гостя шибануло самогоном и табаком. – Ненадолго.

Марфа глянула ему за спину – никого. Один пришёл. Оно и понятно: махнул стопочку‑другую старый для храбрости да и приплёлся тайком, чтоб визит его к ней никто не видел. А ведь полицаи по одному по ночам не ходили: местный народ их люто ненавидел, и было за что. Кому‑нибудь из них нет‑нет да и проламывали темечко в тёмном закоулке среди развалин. Раз один наведался, стало быть, и вправду не с проверкой.

– А коли не по работе, – проговорила она, набираясь смелости и напуская ещё ворчливости, – так, может, до утра потерпит твой разговор? Я уж ко сну собралась.

– Да будет тебе, – Савелий протиснулся в дверь боком. – Не барыня, чай, чтоб ко сну долго‑то собираться. Вот, держи. Тебе принёс.

Он снял с плеча холщовую сумку и стал выкладывать на стол: немецкие консервы, буханку хлеба, палку колбасы.

– За что ж мне такое богатство? – всплеснула руками Марфа. – С дуба ли рухнул, старый?

Тот крякнул, огладил бороду, сел на лавку. Карабин прислонил к стене, рядом с собой, под руку. Обвёл мутным взглядом стол и вдруг прищурился.

– А мисок‑то у тебя, Марфуша, я гляжу, три. Ты кого ж тут потчуешь?

Марфа похолодела. Одна миска и впрямь лишняя – та, что она Федотову вниз спускала, да с приглашеньями наверх подняла.

– Так… себе да Андрюшке, – нашлась она не сразу. – А третья немытая со вчерашнего. Руки не дошли.

– А‑а, – протянул Савелий, вроде бы, поверив. Но глазки его нет‑нет да и косились то на стол, то на пол.

– Какой я тебе старый? – усмехнулся он, показав жёлтые зубы. – Я тебя годков на десять всего постарше.

– На двенадцать, – уточнила Марфа.

– О, стало быть, интересуешься. Раз даже года мои посчитала да запомнила.

– Вот ещё, – фыркнула Марфа. – Говори, чего пришёл.

– Что‑то ты неласковая нынче, Марфуша. – Савелий потянул её за руку к лавке. – Садись. Разговор у меня к тебе не минутный, серьёзный. Стало быть, что и стоять, посидим.

Марфа скривилась, но села. Поняла – так просто его не выпроводить, лучше выслушать, авось скорее уйдёт. А чего пришёл, она уже догадывалась. Давно ловила на себе его взгляды там, на немецкой кухне. Да и до войны замечала, как Савелий, тогда ещё чужой муж, засматривается на неё. Знались они семьями: жена его, Зинаида, была Марфе не то чтоб подруга, а так, приятельница. Погибла Зина при августовской бомбёжке.

И вот теперь, выходит, держать ей, Марфе, ответ за те давние взгляды. Савелий как раз прокашлялся в кулак и приступил.

– Скажу прямо. Ты баба одинокая, я мужик видный. Нам с тобой… доживать надо.

– Ну так доживай, – пожала плечами Марфа. – Кто ж тебе не даёт.

– Не поняла ты. Вместе. Со мной…

– А‑а. Жених выискался! Сватаешь меня, что ли?

– А хоть бы и сватаю. – Он хлопнул кулаком по столу. – Дело житейское. Жизнь‑то, вон, продолжается. – Савелий обвёл широким жестом свои гостинцы на столе. – Будешь при мне как у Христа за пазухой. На кухне тебя старшей поставят, попрошу господ‑немцев. С комендантом потолкую, скажу – жена моя. Я у них на хорошем счету.

– То‑то и оно, – скривилась Марфа. – Ты им выслуживаешь, а я не по своей воле горбачусь. Куда ж тут вместе. Не умещаемся.

– Да что ты знаешь, дура‑баба! – Савелий повысил голос. – Где твои красные заступнички? Сгинули! А немцы про них, знаешь, как говорят? Русскому, мол, скоро одна дорога – в Волгу. Буль‑буль, и капут. И всем так будет, кто не с ними, а ты… тебе жить да жить. И я тебе не чужой, столько лет знались.

– Знались, эт когда ты на мне глазами‑то дырки проверчивал? Ты с Зинаидой тогда был, с женой законной. А теперь что? Уж и забыл её? Двух месяцев не прошло.

– А чего Зина? – Савелий отвёл глаза. – Она, сама знаешь, в музее своём днями пропадала, экспонаты ей людей дороже были. Не моего поля ягода. Так и прожили, без души. А без бабы в хозяйстве нельзя… А нонче и подавно.

– Так поищи себе другую, чтобы в душу.

– Не могу я на другую и глядеть, – процедил ночной гость и привстал. – Я до тебя годами приглядывался. Настал час, стало быть. И тебе, по всему выходит, соглашаться надо. Уж такие времена…

– А ежели не соглашусь? – Марфа упёрла руки в бока. – Что тогда, немцам меня сдашь?

– Не говори так. – Он стиснул зубы. – Я к тебе со всей душой, а ты…

– Шёл бы ты со своей душой куда подальше. Не нужна она мне даром, тёмная твоя душа. И харчи свои предательские забирай.

Марфа притопнула ногой.

Гость же поднялся медленно и грозно, будто на что решался, сгрёб хозяйку, потянул к себе, полез губами к лицу. Марфа рванулась, влепила ему пощёчину.

И вот тут Савелий будто бы весь переменился. Лицо налилось тёмным, задышал он часто и зло, и руки его стали, что клещи. Он вцепился в отворот платья и дёрнул. Марфа вскрикнула, закрываясь руками.

– Ты что⁈ Что творишь, ирод? Побойся бога, старый!

Но тот её не слушал, а со всей силой повалил её на топчан. Она закричала и выставила вперёд руки, пытаясь его оцарапать.

– А ну оставь её!

Андрюшка соскочил с печи, схватил со стола нож и кинулся на полицая. Тот от неожиданности выпустил женщину и обернулся.

– Порежу! Как пить дать порежу! Отпусти! – парнишка махал ножом перед собой, и худая ручонка дрожала.

– А это ещё что за воробей? – Савелий опешил.

– Соседский он, Андрюшка, – торопливо выдохнула Марфа, приподнимаясь. – Сирота, некому за ним приглядеть, вот у меня и живёт. Отца‑то его помнишь?

– А‑а! В Красной армии отец его сгинул! – зло проговорил Савелий, изловчился и, перехватив тонкую руку с ножом, вывернул.

– Ай, больно! – вскрикнул Андрюшка.

Нож звякнул об пол.

– Защитничек выискался! – Полицай отвесил пацану оплеуху, повалил, придавил к табурету. Стащил с себя ремень. – Запорю, щенок, до смерти. Туда пойдёшь, где твой батька.

И, замахнувшись, хлестнул ремнём с бляхой, так что мальчонка заорал.

– Что творишь, Савелий! – Марфа повисла у него на руке, когда он замахнулся снова. – Дитё же, ребёнок!

– Выкормыш он большевистский! – Полицай отшвырнул её, будто уже и вовсе забыл, с чем пришёл в дом.

Марфа отлетела, ударилась затылком об угол печи, охнула и сползла на пол. В голове у женщины помутилось, как ни старалась подобрать под себя ноги, никак она не могла подняться.

– Ну так что? – Савелий брызгал слюной, снова занося ремень над скорчившимся пацаном, но смотрел на Марфу. – Пойдёшь за меня – или запорю его насмерть у тебя на глазах?

– Пойду… пойду, как скажешь, – по щекам Марфы текли слёзы.

И никто из них не заметил, как тихо, без единого скрипа, приподнялась крышка подпола. Как оттуда тенью выбрался Федотов. Разведчик собрал в кулак всю волю: раны тянули, отзывались болью на каждом движении, но он двигался бесшумно, хоть и медленно. Будь он здоровый – выскочил бы уж давно. Но все же и теперь успел.

Первым его увидел Андрюшка.

– Дядя Лёша… – беззвучно, одними губами шепнул пацан, вдавленный в табурет тяжёлой рукой полицая.

Савелий снова переменился в лице – услышал это, но обернуться не успел. На затылок ему обрушился удар тяжёлой жестянкой банки немецкой тушёнки, той самой, что он же и принёс в подарок. Глухо и костяно стукнуло, и полицай мешком рухнул на пол.